В общем, дурак, согласный писать отчеты, имелся на примете ровно один, и стоял этот дурак у столба с дощечкой в руках. Тут уж вариантов нет, пришлось задерживаться. Чертеж Корш к тому времени закончил, так что дальше просто расхаживал вокруг и изображал работу, для убедительности даже завел вторую дощечку, с цифрами, надписями и разлиновкой, а буковки выводил ровнехонько, одна к одной, любо-дорого поглядеть.
Ждать пришлось изрядно, солнце укатилось за частокол, пчелиный караул на восковых карнизах устроился на ночлег, а командующий все кружил по лагерю и проходить мимо столба не желал упорно. Но терпение в ремесле дознавателя главный кормилец, и оно свое отработало, начальство наконец соизволило заметить неприметного деревенского мужичка и подошло заглянуть через плечо.
Дальше и убеждать никого не пришлось, командующий сам предложил должность писаря, сам же и цену назначил, три медяка за вечер, о таких расценках Корш не слыхал со времен ученичества. Поторговался он больше для образа, поохал, помянул тяжкие писарские труды, а после сдался, деревенскому простачку долго упираться не пристало. Хотя за один день на замесах ему выходит куда больше, и это без всякого старания.
Вот так и получилось, что особый дознаватель короны бежит теперь вечером через лагерь и выспрашивает у каждого второго солдата, как пройти к шатру командующего. Шатер этот виден от любого костра, выше него тут только знамя, но раз уж включил дурака, изволь оставаться дураком до последнего, полумер это ремесло не прощает.
У входа в шатер скучали двое стражников, так что Корш заранее ссутулился, засеменил и поклонился еще на подходе.
— Мне господин командующий явиться приказал, — сообщил он и на всякий случай поклонился повторно.
Стражники снисходительно оглядели его с башмаков до бороды, ближний скрылся за пологом, тут же вернулся и молча кивнул, заходи, мол.
Внутри оказалось просторно и небогато, посреди шатра стол, на столе карта с камешками по углам, в дальнем углу рабочее место, судя по завалам бересты и дощечек, писарское, а рядом с ним походный сундук, из-под крышки которого едва заметно лучился свет. Про бумагу мастера, которая светится и жжется, деревня рассказывала давно и с удовольствием, и вот, стало быть, где эта бумага прописалась, прямо у господина под боком. Сам господин нетерпеливо мерил шатер шагами.
— Прибыл наконец, — командующий смерил его недовольным взглядом. — Если в следующий раз придется столько ждать, удержу жалование. Понял?
— Конечно, господин! — Он-то, положим, бежал всю дорогу, но объяснять начальству, что писаря и днем кто-то заставляет работать, дело пустое, начальство таких тонкостей не слышит.
— Всё, садись. Вон, вместо прежнего писаря, — командующий махнул в дальний угол. — Располагайся там. Твоя задача какая? Писать твоя задача. Бумагу пока не трогай.
Корш прошел в угол, устроился, и рука сама потянулась к сундуку, чистовик ведь без бумаги не напишешь.
— Куда руки потянул! — взвился командующий. — Сперва черновую пишем, на бересте, угольком. Чернила не тратить!
— Но… — замялся Корш. — Мне бы…
— Мне так удобней! — отрезал тот и снова зашагал вдоль стола. — Я люблю сперва набросать побольше, все мысли разом, а ненужное потом зачеркнуть. Итоговая мысль так складывается лучше. Твое дело записывать и зачеркивать, что скажу.
Корш склонил голову пониже, спрятал глаза и мысленно расцвел. Ну ты мой родной, все мысли разом, с зачеркиваниями. Иного свидетеля месяцами разговорить не выходит, а этот сам надиктует, вечерами, по расписанию.
Рабочее место, к слову, досталось справное: походный стульчик, столик с наклоном, чернильница с пером, а сверх того целый ворох старых записей, черновиков и копий, где глаз с ходу выхватил отчеты, так и не отправленные начальству. Ниже лежала статистика расходов на перегонах, еще ниже что-то вовсе занятное, и у Корша защипало в глазах, от умиления, не иначе. Тут есть что завести, это видно даже мельком, и дело, похоже, выйдет не одно.
— Ну, расположился? — оборвал его мысли командующий.
— Да, господин, готов записывать, — Корш взял уголек и расправил на столешнице свежий лист бересты, все чинно, без единого лишнего движения.