Беда в другом, потери вышли такими, что в обычный отчет они попросту не влезают. Отчет о боевых действиях давно отправлен, в нем собственной рукой выведено, что земли зачищены блестяще и новых сражений не предвидится, а вторая бумага обязана сходиться с первой, это основа основ. Выдумать сражение задним числом не выйдет, зато придумать, куда девать половину лагерного имущества, теперь изволь.
Отдельная наука, как это дерево в отчете называть. Деревенское название писать нельзя, гнилоход не внушает ни ужаса, ни уважения, ходячая гниль, эка невидаль, столичный чиновник над таким чудовищем разве что зевнет. Эпитеты нужны посочнее, что-нибудь про древнего исполина из глубин проклятого леса.
Вот только исполин этот за все время не убил ни одного человека, даже не попытался, и, положа руку на сердце, вряд ли бы смог. Копья он превращает в труху, огонь глотает без дыма, неуязвимость по всем статьям, а тратилась она на по итогу исключительно на выгребные ямы. Попробуй слепи из такого угрозу королевству. Специфический вышел монстр, и рапорт по нему выходит такой же специфический.
Репутационные потери в опись не входят, но от этого не легче. Полсотни человек видели, как стена щитов разошлась сама собой, рыцарь, проскакавший через весь лагерь голышом, вошел в лагерные предания еще до заката, и вспоминать об этом вслух запрещено под страхом наряда, но лагерь-то помнит. Господам рыцарям удобств так и не отстроили, отчего делаются злее с каждым днем, злость эту они срывают на слугах, слуги на кашеварах, и крутится весь этот круговорот исправно, без всякого участия командования.
Дознаватель тем временем все не едет, и мероприятие, которое поначалу обещало сплошную выгоду, выгодным быть перестает с каждым днем. А ведь изначальный план был так прост и красив…
Дознаватель прибывает в кратчайшие сроки и проводит расследование по горячим следам. Виновник известен заранее, наглый мастер, больше некому, его заковывают в кандалы, и армия вместе с арестантом торжественно уходит в столицу. Там командующий убеждает кого следует, что казнить такого человека расточительство, пусть лучше послужит короне, и скромно отмечает в нужных кабинетах, что строителя этого он разглядел сам и сам же привел, готового на любое сотрудничество.
Согласие на любое сотрудничество у арестантов по дороге появляется само, это проверено службой. План был хорош всем, кроме исполнения, дознаватель не едет, рыцари строчат отцам письма про столичного бездельника, отцы, надо полагать, строчат в министерство, а армия сидит у деревни и жрет кашу.
Впрочем, дознаватель дознавателем, а отчеты готовить надо уже сейчас, и вот тут встает вопрос, который измотал командующего сильнее любого монстра. Писать предстоит много, вдумчиво и не один вечер, своей рукой такое выводить, пальцы сотрешь до костяшек. Да и почерк у него командирский, обучен резолюциям, подпись ставит отменно, а на связном тексте начинает бунтовать. Нужен грамотный человек, только и всего, и командующий отправился искать его среди личного состава.
У ближайшего костра грелась кучка бойцов, завидев начальство, все дружно вскочили, и он кивнул одному, про которого десятник докладывал, что тот разумеет буквы.
— Я слышал, ты обучен грамоте, — начал командующий издалека, насколько это вообще возможно с солдатом.
Боец заозирался по сторонам, отряхнулся на всякий случай, и следом уставился на него ошалевшими глазами.
— Господин командующий! Вот честное слово, не вру! — заторопился он. — Неделю назад помнил, как писать, а тут словно отрезало! Промеж двух букв заблудился, третий день выйти не могу! Сам не пойму, что за напасть!
— А если с надбавкой к жалованию? — обреченно уточнил командующий.
— Да я бы за бесплатно! Да с дорогой душой! Такому командующему послужить это ж честь на всю жизнь! — боец прижал обе ладони к груди, и раскаяние в нем боролось с облегчением, причем облегчение побеждало. — Но забыл! Хоть режьте, ни одной буквы не помню! К зиме, может, вспомню!
Усердие, с каким солдат забывал грамоту прямо на глазах начальства, тянуло на отдельную награду, и командующий двинулся дальше, к следующему костру. Там сыскался грамотей, зашибший руку бревном, руку предъявили всем скопом, замотанную так основательно, что внутри ее могло не оказаться вовсе. Пятая по счету кучка солдат не удивила уже ничем, грамотных в ней числилось раз-два и обчелся, и оба открещивались от своей учености люто, чуть ли не с обидой, мол, наговаривают, господин, отродясь пером не водили.