Ответ пришел сверху, белой полосой через всю ночь, уши заложило визгом рассеченного воздуха, и от тумана не осталось даже воспоминаний. Где-то неподалеку грузно осело что-то дощатое, а лес позади еще долго ронял срезанные верхушки. Главарь поехал вниз, и Корш машинально придержал его за перехваченную руку, арестованным падать не по протоколу.
Про здешнего старосту деревенские рассказывали всякое, и всё это отправлялось у Корша в папку слухов, а самое сочное, вроде истории про гранитного голема, которого тут будто бы едва не прикончили единственным взмахом, квартировало в папке бреда.
Оно и объяснимо, в глуши сильных практиков не водится, таким здесь делать нечего, славы тут не заработаешь, да и о ней никто не узнает, ни титула тебе, ни преференций. Теперь изволь, доставай обратно и подшивай к делу, а папка фактов в этой деревне и без того трещит по швам.
Задним числом Корш отметил и другое. Когда виночерпий пустил свой путь на полную, дело шло к самой паршивой развязке, и староста, вполне вероятно, только что спас особому дознавателю жизнь. Отдельным пунктом легло, что явилось спасение не в одиночку.
Вокруг поляны обнаружилось оцепление, Гундар с копейщиками перекрыл берег, острия смотрели в середину, в кустах угадывалось латное железо, а подельников за спиной прибрали так тихо, что Корш даже оборачиваться не стал. Он тут, оказывается, не главный махинатор, деревенские следят за округой не хуже него, а кое в чем, будем откровенны, и получше.
Лезвие, прикинул Корш по обритым кустам, прошло в ладони над его макушкой. Чуть ниже, и головы посыпались бы с плеч, включая ту, в которой лежит все расследование. Вопрос напрашивался сам… Староста бил с расчетом или просто рубанул наотмашь? Если с расчетом, то страшен этот человек верой в собственную руку. Если наотмашь, то интересно, сколько народу он уже срубил по случайности. Взгляд у старосты не двигался и не теплел, из чего выходило первое, и спокойнее от такого вывода не делалось.
Да и столько стражи с гвардией у одного шалаша случайно не сходится. План у деревни был готов заранее, ждали, надо полагать, не первую ночь, а когда выпал случай, перешли в наступление в тот же час. Умеют, ничего не скажешь.
— Товарищ дознаватель, — негромко произнесли от края поляны. Чуть кольнуло, все-таки правильно говорить «господин», но староста, видимо, выбрал менее уважительную и более сухую формулировку осознанно.
Дальше староста тем же тоном заметил, что смысла скрываться он не видит, можно было зайти и оповестить, а следом сообщил, что человек в руках Корша виновен в смерти местного жителя, доказательства собраны, приговор вынесен, и приговор этот смертный.
Виду Корш не подал, лицо служило ему верой и правдой всегда, а вот внутри ахнуло… Раскрыт? Мозоли на руках давно настоящие, заработанные, речь простая, легенда проработана до третьего колена, за всё время ни единого лишнего слова.
Где? Он перебирал день за днем, стежок за стежком, и не находил ни одной дыры, пусто. Такое застревает занозой, и зудеть она обещала долго. Разве что та ночь, когда он выходил на тракт навстречу карете. На обратной дороге у зарослей ему тогда почудилось чужое присутствие, слабое настолько, что он списал его на зверье. Может, в ту ночь? Возможно. По крайней мере, шанс имеется, а с такими штуками живется проще, когда у них есть имя.
Пока дознаватель латал легенду, староста дочитал свое, коротко замахнулся и повел клинок вниз, на шею главаря. Путь отозвался на удивление легким уколом, с точки зрения порядка здесь все было почти правильно. Возражал не путь, а скорее разум. Вместе с этой головой на траву сейчас ляжет всё расследование, недели работы и десяток нитей, которые без главаря никто уже не свяжет. Рука выставилась сама.
Следом пришла мысль трезвее. Если этот замах дойдет до конца, не спасет ни путь, ни ступень, защиты против такого попросту не существует, будь ты хоть трижды особым. Но за мгновение до касания Основа из клинка ушла, сталь ощутимо замедлилась, и удар лег на предплечье почти вежливо, звякнуло, сыпануло искрами, и только. Так мягко останавливать боевой замах умеет не всякий практик, тут выучка нужна такая, что страшно спрашивать, где ее берут.
Радость с удивлением пришли одновременно. Всё-таки его не рубят, с ним разговаривают, просто на языке стали. Диалект малоприятный, зато знакомый.