Проектировщика торопить нельзя, кладку ускорить не выйдет, оставалось пройтись и поглядеть по сторонам. Противоположный берег перекапывают всей толпой, по нашему берегу кони тянут повозку за повозкой, и все это добро едет на производство бетона.
Горлышко у нас, кстати, опять поджалось, и упирается всё так же в кирпичную муку. Три мельницы, которые я когда-то отлил из бетона, крутятся круглосуточно, в три смены, а ее все равно не хватает. Пора ставить водяную, да покрупнее, и запитать ее надо от той же рыбы в реке, которая, если верить Герту, может крутить и быстрее, была бы прикормка.
Походил, погулял, заглянул под горшок и получил по пальцам неприятный шлепок. Понял, принял, не беспокоим.
— Да, я вот хотел шалаш испытать, а они дерутся, — недовольно прокомментировал подошедший Сурик. Тут не поспоришь, накрыл он его еще с утра, ветка к ветке, а проверять кирпичи на узлы не выходит, к кабелю парня тупо не подпускают.
— Ничего, печатки все равно пока не обожжены, — успокоил я его. — А как будут готовы, завтра утром, сделаем посадочные гнезда под волосянов, и будешь ты их сам размыкать да замыкать.
— И что, посадим их подальше? — оживился Сурик. — А то сволочи ведь, нападают и нападают.
— Даже горшок в дырочку сделаем, чтобы светили и не разбегались, — подмигнул я. — А еще я вот тут подумал, и у меня родилась прекраснейшая идея. Так вот, почему бы нам не…
Мазнул я взглядом за спину Сурику и замер, а память разом вывалила целый ворох картинок. Так и стоял, не моргая, уперевшись в одну точку, а руки сами собой сжались, как тогда, на лапках гигантского гнилолета.
— Сурик! — я ткнул рукой в сторону ямы, над которой почему-то не возвышаются ветви векового дуба. — Совсем ничего! Где гнилоход???
Пустой стол командующий разглядывал третий час подряд, и за все это время на столешнице не завелось ни единого листа. Раньше тут лежала вся его армия, от тракта до последнего разъезда, сдвинул камешек, и три сотни человек снимаются с места. Теперь камешки прижимают по углам голую доску, а карту дознание унесло вместе со всем прочим.
И зачем, спрашивается, чужому ведомству казенная карта? Приписок на ней нет, тайн подавно, одни леса да речка с бродом. Но дознаватель оказался слишком дотошным, свернул и забрал, отчего шатер сделался до неприличия просторным и пустым.
В углу раскрытый сундук, и с ним получилось обиднее всего. Архив, копившийся месяцами, ушел в мешках до последнего обрывка, причем изымали вежливо, оставив взамен расписку, хоть вешай ее на стену вместо герба.
А на дне осталась лежать одна бумажка, единственная во всем сундуке, и брать ее дознаватель отказался. Ведь именно ее командующий спихнул бы кому угодно с превеликой радостью, пусть подшивают, пусть зачитывают вслух перед министром, лишь бы самому ее больше никогда не видеть. Так нет же, лежит, и свет от нее уходит вверх, в полотно, отчего на потолке шатра дрожит бледное пятно.
Сжечь нельзя, мастер сам предупредил, чем такая затея закончится, выбросить тоже, копия документа все равно давно у лорда. Оставить эту прелесть на память было, если вдуматься, отдельной и хорошо продуманной издевкой. Подойти да захлопнуть крышку командующий не может себя заставить который час, сил не осталось, моральных, разумеется, с прочими пока порядок.
Хозяин шатра смотрелся под стать обстановке, волосы, прежде не выходившие к людям без гребня, свисали слипшимися прядями и топорщились куда попало. Щеки заросли, ворот засалился, у ножки стола валялась пустая бутылка, и еще одна закатилась под лежанку. Не сказать, чтобы командующий спился, за пару дней не спиваются, но от образцового вида, за который его хвалили на смотрах, уцелели разве что сапоги, начищенные еще до всей этой истории.
Лагерь между тем обходился без него превосходно, и царапало это едва ли не сильнее прочего. Утром мимо шатра протопала колонна, десятник отсчитывал шаг звонко и с удовольствием, а служивые печатали его лучше, чем перед столичной проверкой, еще бы, в конце дороги их ждала деревенская стройка и медяки за человекодни. Слово-то какое прилипчивое, им уже и десятники распоряжаются, дескать, кто отстанет, у того человекодень пропал.
Интендант и вовсе расцвел, ходит по лагерю с дощечкой, выводит на ней угольком что-то свое и с особым чувством, а на прямые вопросы отговаривается занятостью. Армия, вверенная ему под личную ответственность, бодро уходит таскать кирпичи, и довольны тут все, от кашевара до последнего обозника.
Взгляд, устав от голой столешницы, перебрался ко входу, где на стойке дожидались нетронутые доспехи, а рядом висел меч в ножнах, на такое добро у дознания то ли рука не поднялась, то ли статьи в уложении не нашлось.