Последний раз клинок покидал ножны по делу тем днем, когда к лагерю пожаловал лесной исполин. Командующий вышел наружу, ясно понимая, что намерен делать, и по стали уже растекалась ровная белая полоса. Обстановку он оценил быстро, а следом наткнулся взглядом на пригорок, где сидел пацаненок, а рядом дремала свинья-инвалид. Мальчишка приветливо помахал рукой и прокричал через весь переполох, что тревожиться незачем, гость дожует и отправится восвояси. Клинок вернулся в ножны, и вовсе не из-за этого взмаха, конечно, просто такую тушу железом не проймешь, разве что труху из нее поковырять. Расчет, и ничего кроме.
Воспоминание отозвалось под ребрами гадко, так что командующий нашарил под лежанкой новую бутылку, откупорил и сделал пару глотков.
— Да уж, хорошо я в людях разбираюсь, — проговорил он сам себе и горько усмехнулся.
А ведь разбирался, до этой деревни чутье его не подводило ни разу. Мастера, к примеру, он не разглядел в упор, хотя дела-то было на полчаса, послать человека, навести справки и знать заранее, кого встречаешь. Понадеялся на глаз, а тот доложил, что перед ним чумазый пацан в штанах по колено в глине, такой даже до подмастерья не дотягивает. Слово «мастер» рядом с такой картинкой не встает, и всё тут.
Впрочем, это все разминка, глубже всех всадил сраный писарь. Командующий королевской армии несколько вечеров кряду диктовал на себя чистосердечное признание, приплачивал за это по три медяка и вдобавок гордился, что сбил цену с пяти. Умеет торговаться, этого не отнять.
Отдельной строкой в позоре идет правка, он же своим языком согласился ничего не вычеркивать, а подчеркивать, да еще и похвалил, грамотно, мол, придумано. Это каким же надо быть дебилом? Черта везде выделяет главное, и только в его бумагах она прикрывала лишнее, поди объясни такое потом живому человеку.
Хотя тем вечером предложение звучало толково, писарь подал его учтиво и с таким безмятежным лицом, что спорить сделалось неловко. Сам нашел, сам привел в шатер, сам все и надиктовал. И кого теперь винить? Дознавателя не за что, человек отработал на совесть, себя не хочется, а третьего в шатре не было.
Венцом всего стала претензия на имя дознавателя, надиктованная теми же вечерами, с требованием явиться немедля. Писарь вывел ее каллиграфически, поклонился и пообещал, что вручат прямо в руки. Не соврал ведь ни словом, вручили, и адресат откликнулся быстрее любого гонца в королевстве.
Наказание, если по совести, пугает его меньше положенного, дела вскрылись дрянные, спору нет, о понижении можно даже не гадать, оно обеспечено, но главное добраться до столицы. Друзей там много, должников больше, выкрутиться можно всегда, были бы нужные люди, а они у командующего есть, причем поименно. Казнить его никто не станет, в яму пожизненно не упрячут, за шкуру свою он не переживает ни минуты.
Вопрос в другом, как дальше жить, когда каждый второй за спиной шепчет, вон, гляди, идет умник, который не признал дознавателя в собственном писаре, приплачивал ему вечерами и наговорил на себя больше, чем накопало бы целое ведомство. От этого не отмоешься ни выслугой, ни золотом.
И ладно бы хоть спалил все это вовремя, ведь собирался же, каждую неделю себе обещал, то дела наваливались, то попросту лень было. А пуще всего грела мысль, что накопится побольше лишнего, и тогда полыхнет разом и дотла. Костра, само собой, не случилось, весь ворох переехал в мешках к дознавателю, теперь подшит к делу и, надо думать, зачитан вслух в самых просторных кабинетах столицы.
Там наверняка уже пересказывают друг другу, как командующий королевской армии пригрел под боком банду головорезов, получил их связанными из рук деревенских и взялся ограждать от местных властей, пока главарь прислуживал господам за ужином. Ну и на закуску, как он чуть не потерял армию, когда на лагерь вышло чудовище под смешным названием гнилоход.
— А ведь мое название куда справедливей, — сообщил командующий жаровне и приложился к бутылке.
Исполин из глубин леса, вот это ложится на бумагу! Единственное, что удалось ему в этом походе безупречно, и то уехало вместе с архивом.
Внутри закипает ярость, а злиться, вот что обиднее всего, приходится на себя. Остается ждать карету дознавателя, по всем прикидкам она объявится этой ночью, в крайнем случае завтра днем, но уж точно не позже, и тогда закончится наконец сидение в четырех полотняных стенах.
Снаружи темнело, лагерь укладывался, у огня позвякивали котелки, кашевара распекали за жидкую кашу, больше для порядка, чем всерьез. На рыцарской стороне скрипели перья, депеши отцам летят теперь чаще донесений, и содержание их угадывается без всякого чтения. Из деревни, невзирая на час, долетал стук, там опять что-то возводили, по-другому эти люди не умеют.