Добежал, раздул пламя, подсунул под коптилку заготовленную растопку из сосновых веток и мелкой щепы. Огонь занялся быстро, дрова были сухие, и через пару минут под перевёрнутой лопатой, которая служила поддоном для ольховых веток, уже набирался жар. Рыба уже висит внутри, так что просто подождал, пока из-под крышки коптилки пойдет первый дым.
Проверил лопату на ощупь, приложив ладонь к месту крепления черенка. Металл теплый, но не горячий, значит жар распределяется правильно и ольховые ветки тлеют, а не горят. Если перегреется, рыба не закоптится, а сварится в дыму, и вкус будет совершенно не тот, да и лопату лучше не пережигать, всё-таки ценный инструмент.
Вот, кстати, казалось бы, просто копченая рыба. В моем мире люди научились коптить неизвестно когда, это один из древнейших способов консервации. Тут тоже все умеют это делать, вот только получается так себе, вкус совсем не тот. Тогда как моя коптилка позволяет готовить продукты при правильных температурах, с правильным количеством дыма, а потому и вкус получается вне конкуренции.
Посмотрел на идиотскую конструкцию, понюхал ароматный дымок… Вроде нормально, так что можно оставить на пару часов и заняться другими делами.
А дел еще предостаточно… Пока коптится рыба, грех не прогуляться по чужим стройплощадкам и не посмотреть, что там осталось интересного. Гвозди, скобы, обрезки, в строительном мусоре всегда найдётся что-нибудь полезное, если не полениться поковыряться.
Площадка Бьёрна встретила тишиной и темнотой, рабочие давно ушли. Подобрался к куче мусора у забора, присел на корточки и принялся перебирать обломки при лунном свете. Работа не самая приятная, но и не самая сложная, главное не напороться на ржавый гвоздь в темноте, а то объяснять Хоргу, почему у подмастерья загноилась рука, будет затруднительно.
Улов оказался скромным: пять гвоздей, из которых три более-менее ровные, а два придётся долго выпрямлять. Пара скоб, гнутых до полной непригодности, но железо есть железо, при большом желании и кривую скобу можно пустить в дело. Ничего выдающегося, но для начала сойдёт, а железный запас лишним не бывает.
Зато кое-что другое привлекло внимание куда больше, чем ржавые гвозди. Штабель брёвен у площадки заметно усох. Из двенадцати, что я видел утром, осталось от силы шесть-семь, и стопка досок тоже поредела. Значит, староста всё-таки разобрался с распределением, и Бьёрну пришлось поделиться. Куда делась вторая половина, к нам или к городским, в темноте не определишь, но сам факт грел душу не хуже костра.
Двинулся дальше, к площадке Ренхольда на западном участке. И замер на подходе, потому что площадка вовсе не пустовала, хотя время давно перевалило за полночь. Два подмастерья городского подрядчика копошились при свете чадящего факела, и по их согнутым спинам и судорожным движениям лопат было понятно, что занимаются они этим отнюдь не по доброй воле.
Они разбирали собственную конструкцию, которую ставили с такой городской уверенностью. Столбы, которые утром стояли в своих смехотворных ямах глубиной в локоть, теперь лежали рядком на земле, а подмастерья яростно углубляли ямы, сопя и переругиваясь вполголоса. Одна яма уже была выкопана до нормальной глубины, вторая на подходе, а к двум оставшимся ещё даже не приступили.
Разнос им устроили знатный, это очевидно. Староста не из тех, кто повышает голос, но одного его тяжёлого взгляда из-под кустистых бровей хватает, чтобы взрослые мужики начали копать ямы среди ночи. Жаль, не видел этого лично, зрелище наверняка стоило потраченного времени. Ренхольд, небось, руки за спину заложил, бровь свою городскую поднял, а потом её же и опустил, когда староста объяснил ему разницу между халтурой и работой.
Забавно будет, если на этот раз они заглубятся нормально, но не подложат камни и не обожгут концы… Но ничего, пусть сначала возведут постройку, а я уже потом посмотрю, как там у них процесс.
Копаться в мусоре при свидетелях не стал, развернулся и тихо ушёл обратной дорогой. Подмастерья меня не заметили, слишком заняты были попытками угодить своему явно разгневанному начальству, и мешать им в этом благородном деле совершенно не хотелось.
Вернулся домой, проверил коптилку. Рыба потемнела, начала покрываться золотистой корочкой и пахла так, что желудок проснулся и потребовал немедленной дегустации. Снял одного окунька, надломил у хвоста и попробовал. Мясо плотное, солоноватое, с глубоким дымным вкусом, просолилось именно так, как надо. Доел окунька за минуту, облизал пальцы и с трудом удержался от того, чтобы снять ещё одного. Нет, остальное на продажу и на завтра, а обжорство никогда ни к чему хорошему не приводило.