— Видел и видел, — Хорг опустил мешок с гвоздями на лавку и сел, не дожидаясь приглашения. — Стоит же?
— Стоит. — Староста наконец поднял взгляд, и взгляд его не содержал ни похвалы, ни упрёка, только привычную оценку. — Гундар говорит, часовой доволен. Площадка не качается, обзор шире, чем на старых. Фундамент, говорит, ломом не возьмёшь.
Хорг молча кивнул. Ну а что тут добавить, если конструкция говорит сама за себя?
— Задаток, — староста достал из-за пазухи кожаный мешочек и положил на стол. — Дальше не экономь, строй на совесть. Материалы перераспределил, Бьёрну пришлось поделиться, так что теперь хватает. Кузнец тоже расшевелился, говорят, ночь не спал.
— Знаю, — Хорг покосился на свой мешок. — Примчался ни свет ни заря, чуть дверь не вынес. Просил перед тобой отметиться, что работу выполнил.
Угол рта старосты дёрнулся, но улыбкой это назвать было бы преувеличением.
— Передай ему, что принято. И вот ещё, — староста отодвинул миску. — Иди к Гундару, он покажет, какую вышку разбирать следующей. Сегодня же, если сможете.
Хорг поднялся, прихватил мешочек с задатком, взвесил на ладони. Тяжёленький, серебро звенит, не медяки. Убрал за пазуху, подхватил гвозди и пошёл к выходу.
Гундара нашёл у караульного поста, тот как раз менял дневную смену. При виде Хорга старший стражи кивнул и зашагал рядом, привычно положив ладонь на рукоять меча.
— К третьей вышке, — коротко бросил он. — Покажу, какую в работу.
— А материалы мне ко второй вышке свалили, — проворчал Хорг. — Это что, мне теперь брёвна от второй к третьей тащить?
— Ничего, потаскаешь, — махнул рукой Гундар, — они рядом, не переживай. Столбы и доски перетащишь за полчаса, там всего-то сотня шагов.
— Какого хрена? — Хорг остановился. — Мне что, дел больше нет, как материалы с места на место перекладывать? Вон, лежат у вышки, с неё и начнём, какая разница, какую первую ставить? Тем более, ты туда уже неделю даже часовых не ставишь, чтобы не свалились вместе с вышкой!
Гундар тоже остановился и повернулся к нему. Лицо, которое и без того не умело улыбаться, стало ещё жёстче.
— Такая разница, что я сказал с этой начинать, значит, будешь начинать с этой, и точка. — Голос у Гундара был негромкий, но все равно случайный крестьянин, проходивший мимо, почему-то убежал прочь. — Ты не знаешь того, что знаю я. Я же не лезу тебе объяснять, как брёвна тесать, так и ты мне не указывай, в каком порядке вышки менять. Или забыл, сколько раз я тебе навстречу шёл, когда ты просил не наказывать Рея за его проступки?
Хорг промолчал, но не потому что нечего было ответить, а потому что Гундар попал в точку. Мелкий за последний год натворил такого, что любой другой подросток давно бы огрёб от стражи по полной. И каждый раз Хорг ходил к Гундару и бубнил что-то про «я разберусь» и «больше не повторится», и каждый раз Гундар молча кивал и закрывал глаза на очередную выходку.
— Ладно, — буркнул Хорг. — Показывай.
Некоторое время они просто молча шли по деревне, но по дороге Гундар чуть смягчился, начал расспрашивать про конструкцию, про фундамент и известковую заливку. Хорг отвечал коротко, по делу, но чувствовал непривычное удовольствие оттого, что собеседник интересуется его работой не для того, чтобы найти изъян, а потому что действительно хочет понять.
— Слушай, Хорг, — Гундар чуть замедлил шаг. — Я, может, зря тогда наехал, при приёмке. Тренога эта ваша, ну, треугольная вышка, она и правда вышла крепче старых. Часовые с вечера только о ней и трепали. Говорят, на старых страшно стоять, каждый порыв ветра и думаешь, что вот-вот сложится. А эта как из камня, вообще не сдвинуть.
Хорг покосился на него, не замедляя шага. Извинение от Гундара — это событие примерно такого же масштаба, как снегопад в середине лета. Случается, наверное, но на памяти Хорга подобного не было ни разу.
— А ещё вот какое дело, — Гундар поморщился, и морщины на лбу обозначились глубже, выдавая, что сейчас прозвучит истинная причина, по которой нельзя было начинать с ближней вышки. — Ты же знаешь нашего Эдвина?
— Травника-то? — уточнил Хорг, хотя уточнять не требовалось. Эдвина в деревне знал каждый, потому что не знать его было невозможно. Старик лет семидесяти с лишним, тощий как жердь, с клочковатой бородой и глазами, в которых здравый смысл уступил место чему-то другому примерно в те же годы, когда у нормальных людей выпадают последние зубы.
Эдвин жил на окраине, в доме, заросшем вьюнами и мхом до самой крыши, и занимался тем, что выращивал какие-то немыслимые растения, варил из них отвары и без устали рассказывал каждому встречному про меридианы Основы и целебную силу корней, собранных в полнолуние. Деревенские ходили к нему за настойками от живота и мазями от ушибов, потому что мази его действительно работали, а в остальном считали безвредным чудаком, которого проще выслушать, чем спорить.