Я же, как и в прошлый раз, взялся за ямы без лишних указаний. Земля здесь оказалась плотнее, чем на первой площадке, с прожилками глины и мелким камнем, который звенел о лопату при каждом ударе. Но копалось всё равно терпимо, тем более с первой ступенью мышцы держались куда увереннее, чем неделю назад. Вгонял лопату, налегал ногой, выбрасывал грунт в сторону. Монотонная работа, от которой голова освобождается и начинает думать о постороннем.
Думал о черепице, которую пора бы начать формовать, о корзине, которую так и не проанализировал, о том, что вечером надо бы проверить верши и снять улов, если повезло.
К полудню ямы были выкопаны в черновую, а Хорг закончил с двумя бревнами из трёх. Третье оставил на потом, потому что оно шло на перемычки и раскосы, а их длина зависит от того, как встанут столбы. Обожжённые комли уже остывали в тени, от них несло горелым деревом и смолой, а почерневшая древесина стала твёрдой, как камень, и при постукивании отзывалась сухим костяным звуком.
На этом решили быстро перекусить и я достал пару рыбешек из лопуха. Осталось маловато, конечно, но ходить в трактир совсем не хочется, даже чтобы купить еды. Проще пойти к тому же Торбу, выплатить ему долг и купить нормального мяса, чтобы приготовить самостоятельно. Стейк… Ох, как же хочется стейк…
— На реку надо, — Хорг уже доел и поднялся с пенька, так что обеденный перерыв явно закончился. — Камней набрать, щебня наколотить. И ракушняк, если найдём, на известь пустим. Завтра зальём, послезавтра может уже и закончим.
— Телегу возьмём? — уточнил я.
— А ты собрался на горбу таскать? Сейчас прикачу.
Хорг ушёл и вернулся минут через десять с телегой, которая подпрыгивала на ухабах и скрипела колёсами так, будто жаловалась на жизнь. И как она еще остается жива, ума не приложу…
Я закинул в кузов ведро, ломик и мешок, впрягся в оглобли, и мы двинулись к частоколу. Перешли реку вброд, свернув чуть левее, где дно каменистое и мелкое. Вода обожгла привычно, но на этот раз я обратил внимание на любопытную деталь: ноги не стянуло судорогой, как бывало раньше. Холод ощущался, но скорее как неудобство, а не как наказание или попытка убить мое бедное тело. Может вода почему-то потеплела? Ладно, скорее всего показалось, так как раньше тоже не было особых проблем, когда переходил реку в этом месте. Течение быстрое, но глубина меньше, чем по колено, так что и раньше сильно не мерз.
Хорг, понятное дело, воду вообще не заметил. Прошёл брод, как по сухому тракту, только штанины закатал повыше. На другом берегу сразу огляделся, ткнул пальцем в россыпь валунов у пологого обрыва и зашагал туда без единого слова. Работали слаженно, уже притёршись друг к другу за время первой вышки: я таскал камни в ведре к броду, переносил на ту сторону и ссыпал в телегу, а Хорг выбирал покрупнее и пёр на себе, как тогда.
На этот раз подталкивать телегу Хоргу почти не пришлось. То ли нагрузили поменьше, то ли сил у меня и правда прибавилось, но тяжёлая телега поддалась с третьего рывка и покатилась по песку, хоть и неохотно. На подъёме, конечно, упёрлась, и Хорг всё-таки плечом помог, но разница с прошлым разом ощущалась отчётливо. Я не задыхался, ноги не подкашивались, и от дырки в частоколе добрались без единой остановки. Выгрузили камни рядом с ямами, развернулись, и сразу отправились в еще один рейс за ракушняком.
— Ракушки где в тот раз собирал? — уточнил Хорг, когда мы снова подошли к реке.
— Ниже по течению, — махнул я рукой. — Там заводь с камнями, на них полно двустворчатых.
Дорога к заводи уже хорошо знакома, так что свернули вниз по течению и зашагали к заводи, где я обычно проверял верши. Места тихие, течение медленное, на камнях наросло ракушечника столько, что хватит на несколько вёдер извести, если обжечь как следует.
Верши я проверять не собирался, не до того сейчас, рыбалка подождёт до вечера. Но взгляд по привычке скользнул к заводи, туда, где среди камней и коряг обычно стояли мои ловушки, и зацепился за что-то неправильное.
Сначала не понял, что именно не так. Подошёл ближе, прищурился, и в животе медленно стало холодеть. На берегу, у самой кромки воды, лежали остатки моих вершей. Обе, и та, что стояла на глубине, и та, что у камней. Вытащены, разодраны в клочья и брошены на гальку. Прутья торчали в стороны, как переломанные рёбра, обвязка перерезана в нескольких местах, а то, что ещё хранило подобие формы, было расплющено чем-то тяжёлым, похоже, каблуком, причём старательно, с усердием.
Кто-то уничтожал их не просто так, а с конкретной целью. Не рыбу украл, не переставил на другое место, а именно изломал так, чтобы восстановить было невозможно. Каждый прут вывернут из каркаса, горловины разорваны, направляющие сломаны пополам. Это не медведь и не течение. Это человек, который хотел, чтобы я увидел и понял.