Ренхольд дёрнулся, будто его ткнули иголкой, но промолчал, и в этом молчании было больше злости, чем в любом крике. Надо бы остановиться, потому что перегибать палку тоже не стоит, городской подрядчик в ярости может наворотить дел, а мне лишние проблемы ни к чему. Но язык, как обычно, оказался быстрее здравого смысла.
— Ах да, чуть не забыл, — щёлкнул пальцами, будто вспомнил незначительную мелочь. — Ты ведь к бабке шёл, за сивухой? Нет-нет, не отнекивайся, я тут по вечерам каждый день бутылки от порога Хорга собираю, уже штук десять набралось. Отличная тара, между прочим, пригодится в хозяйстве. Так вот, можешь больше не утруждаться, потому что я всё равно их заберу, а Хорг до них не дотянется.
Вот тут Ренхольд побледнел, и это оказалось куда страшнее любой ярости. Лицо будто вытянулось, глаза сузились, и вместо бешенства он начал быстро и холодно просчитывать последствия. Конечно, формально никакого преступления нет, ведь оставлять бутылки у чужой двери не запрещено, но если мальчишка пойдёт к старосте с этой историей, то объяснять мотивы придётся долго и неубедительно, а староста здешний не из тех, кого легко провести.
— Не знаю, о чём ты говоришь, — голос Ренхольда стал ровным и тихим, почти вежливым, и от этой вежливости повеяло чем-то по-настоящему неприятным. — Но если ты думаешь, что можешь безнаказанно бросаться обвинениями, то сильно ошибаешься. В городе за клевету отвечают перед магистратом.
— Мы не в городе, — улыбнулся я. — Мы в деревне, где все друг друга знают и где сивуху гонит одна-единственная бабка на всю округу. Так что, если кому-то станет интересно, кто у неё покупает по три бутылки за ночь, долго искать не придётся.
Ренхольд смотрел на меня снизу вверх, и между нами повисла тишина. Потом он развернулся и пошёл прочь, ровным шагом, не оглядываясь, с прямой спиной и руками, заложенными за спину в привычном городском жесте. Со стороны может показаться, что он просто потерял интерес к разговору и ушёл по своим делам, но по тому, как напряглись плечи и участилось дыхание, было ясно, что внутри у него сейчас происходит нечто среднее между пожаром и землетрясением.
Проводил его взглядом и только после этого выдохнул. Руки, оказывается, подрагивали, и не от холода, а от адреналина, который хлынул в кровь где-то на середине разговора и до сих пор не желал уходить. Может быть, стоило промолчать. Может быть, не стоило упоминать бутылки, потому что теперь Ренхольд знает, что я знаю, а загнанный в угол человек опаснее открытого врага.
Но, с другой стороны, пусть знает. Пусть понимает, что следующая бутылка у порога Хорга обойдётся ему куда дороже пяти медяков.
Сидел бы так до самого утра, на самом деле. Любовался бы черепицей, фундаментом, продуманностью каждой детали в этой конструкции… Но Ренхольд вряд ли будет прохлаждаться, и теперь он только ускорится. Хотя, если так подумать, это будет играть мне на руку. Все-таки спешка в строительстве почти всегда пагубно влияет на качество, а у городских с этим и так проблемы.
Полюбовался закатом, немного подумал о дальнейших планах и решил сперва просто прогуляться, немного проветрить голову. Основа так и лезет из каждой поры кожи, Разрушение просится наружу, Созидание требует срочно приступить к новой работе, но желудок тоже не хочет сидеть без работы и просит подкинуть что-нибудь в топку.
Можно было бы пойти ко второй вышке и снести ее, так, для разминки и просто для поддержания хорошего настроения, но сперва надо сдать работу. И для этого, по идее, нужен Хорг, ведь это изначально его заказ.
Но на дворе вечер, и несмотря на обилие Основы, тело давно начало намекать, что ему нужен здоровый сон. Даже, возможно, больше, чем еда. Что-ж, Хорг за ночь все равно никуда не денется, да и Гундара искать не пойдет, это точно. Так что спустился с вышки, собрал инструмент и спокойно покатил домой. Утро вечера мудренее, а я уже слишком давно не спал по ночам…
Очнулся Хорг ближе к вечеру, когда солнце уже перевалило через крыши и начало клониться к лесу. Очнулся, потому что «проснулся» было бы слишком мягким словом для того, что с ним происходило.
Тело ломило так, будто по нему проехала телега, причём гружёная камнем. Голова раскалывалась от виска до виска, и при каждом движении мир проворачивался вокруг своей оси, путая пол с потолком и стены друг с другом. Рот пересох до состояния, когда язык прилипает к нёбу и отказывается шевелиться, а в животе стояла пустота, с которой организм давно перестал спорить и просто ныл на одной ноте.