Она немного развалилась за время простоя. Место, куда вставляется лопата, пошло трещинами и частично осыпалось, так что пришлось взять свежей глины из ямы, остатки там всегда есть, размять, размочить водой и замазать щели. Потом сходили с Суриком к ольшанику и настрогали щепы, насыпали на лопату, разожгли, и через четверть часа из-под крышки уже поднималась тонкая струйка ароматного дыма.
Сели рядом и просто сидели. Вечер опустился на деревню тёплый, тихий, с первыми звёздами на потемневшем небе и стрёкотом сверчков из-под стены. Я наслаждался этой тишиной, редкой и оттого особенно ценной, а Сурик жался к стене дома и то и дело косился на лиственницу. Деревце стояло смирно и агрессии не выказывало ни малейшей, но Сурик явно не спешил ему доверять, и я, в общем-то, его понимал. Почему лиственница перестала нападать, я и сам толком не знал. Эдвин что-то с ней сделал? Дал какой-то разум? Ладно, не собирался об этом думать, и не буду.
— Мой отец, — негромко начал Сурик, глядя на звёзды, — когда ещё был жив, брал меня иногда в лес. Не на охоту, на охоту мне рано было, а так, показывал всякое. Растения, которые можно есть, грибы, которые нельзя, ягоды, от которых живот пучит. Говорил, что если знаешь лес, лес тебя прокормит, а если не знаешь, лучше и не суйся.
Голос у него был тихий и какой-то светлый, как бывает, когда человек вспоминает что-то хорошее и не боится, что воспоминание причинит боль. Рассказывал без подробностей, по-детски, обрывками: вот тут отец нашёл берлогу барсука, вот тут показал, как отличить съедобный корень от ядовитого, вот тут рассказывал про тварей, которые водятся в чаще и от которых лучше бежать не оглядываясь. Простые истории, и Сурик так улыбался, рассказывая их, что перебивать не хотелось, даже когда он путал последовательность событий и сам себя поправлял на полуслове.
Я молча лежал рядом с коптилкой, слушал и смотрел на звёзды. Отец Сурика был стражником и погиб пару лет назад, это я узнал еще от Борна, а сам Сурик об этом старается не говорить лишний раз. Мальчишка с тех пор крутится сам, мать еле на ногах держится, и эти вылазки в лес, похоже, одно из немногих светлых пятен в его памяти. Ничего не ответил, просто лежал и слушал, потому что иногда человеку нужен не собеседник, а пара ушей и тишина вокруг.
Потом рыба приготовилась, хотя, по совести, немного передержали. Разломили пополам одного сомика, который оказался покрупнее остальных, и принялись за еду. Получилось вполне неплохо, хотя просолился он не до конца и в серединке отдавал пресноватой речной водой, но для первой рыбы после долгого перерыва и это праздник.
Кожу и немногочисленные кости Сурик машинально скинул к лиственнице, и та корешками ухватила подношение и утянула под землю с деловитой расторопностью, будто только этого и ждала. Кормить её оказалось даже забавно, так что я присоединился к процессу, все-таки ей тоже надо чем-то питаться. А вот гнубискус пусть обходится дождевой водой и эдвиновскими удобрениями. Стоит бесполезный, одни проблемы от него, а толку ни на грош.
— А я и думаю, чего это тут такое происходит! — голос прилетел из темноты так неожиданно, что Сурик подпрыгнул на месте и едва не опрокинул коптилку. — Дурни бестолковые, вы ещё и кормить её удумали?
Из кустов выбрался Эдвин, взъерошенный, с заплечной сумкой, позвякивающей склянками, и ткнул пальцем в хвост сомика, который лиственница прямо на наших глазах деловито утягивала корешками под землю.
— Ну так она тоже кушать хочет, — я пожал плечами. — Не от жадности же кормим, от широты душевной.
— Ладно этот дурак, — Эдвин кивнул в мою сторону и посмотрел на Сурика, — но ты-то зачем мою лиственничку этой дрянью потчуешь?
Травник подбежал к деревцу и зашарил в сумке, явно намереваясь достать одну из своих знаменитых склянок, от запаха которых в радиусе двадцати шагов начинают слезиться глаза у всего живого, кроме самого Эдвина.
— Слушай, Эдвин, — я поднял ладонь, останавливая надвигающуюся катастрофу, — вот пока ты не открыл свои пахучие пузырьки и не испортил всей деревне аппетит, иди сюда и попробуй, что у нас за дрянь.
Положил на камень небольшую копчёную форельку, золотистую, с тёмной корочкой по бокам и запахом, от которого у голодного человека ноги подкашиваются сами. Эдвин поначалу набычился и, судя по выражению лица, уже прикидывал траекторию навозного броска, но до ноздрей донёсся запах, и траектория резко изменилась.
Подошёл к камню, наклонился, понюхал. Подозрительно покосился на нас обоих, будто подозревал подвох, и снова уставился на рыбу.