— Ладно, может и не совсем дрянь… — прищурился Эдвин и, ко всеобщему изумлению, пошёл к ведру с водой, зачерпнул и начал мыть руки. Я даже моргнул пару раз, потому что по внешнему виду травника никогда бы не подумал, что он вообще знаком с этой процедурой.
Эдвин покушал молча, сосредоточенно, обгладывая форельку до костей, и любой кот позавидовал бы такой аккуратности. Лицо при этом не подобрело ни на волосок, губы оставались поджатыми, а взгляд из-под бровей по-прежнему обещал неприятности каждому, кто посмеет прокомментировать происходящее.
Доел, снова сполоснул руки, и даже не поблагодарив, подошёл к лиственнице. Достал из сумки что-то мелкое, завёрнутое в лист, и положил у корней. Деревце тут же ожило, корешки выползли из земли, ощупали подношение и утянули его вниз с мягким шуршанием.
— Вот это она кушает, — назидательно произнёс Эдвин, — а не вашу костистую гадость. Хотя костистая гадость… — он замолчал на секунду, облизнул губы и с неохотой добавил: — Для людей, конечно, ничего, терпимо. Почти съедобно даже.
Высшая похвала от Эдвина, и я решил принять её как комплимент, потому что если ждать от травника настоящего комплимента, состаришься раньше, чем дождёшься.
— Деда Эдвин! — Сурик поднял руку и дождался, пока старик хмуро кивнет, — А можно вопрос? Вот просто представим такое, что лиственница скушала хлебушек… Ей же от этого плохо не будет? — паренек замялся и покраснел так, что в сумерках это было заметно даже без огня.
— А ты к чему это, паршивец, спрашиваешь? — прищурился Эдвин.
— Ну… я ей хлебушек давал, — пробормотал он, втягивая голову в плечи. — Тайком, чтобы не бросалась…
— Хлебушек! — Эдвин воздел руки к небу с выражением крайнего страдания. — Плотоядную лиственницу кормят хлебушком! Ты бы ей ещё кашу сварил, с маслицем!
— Так она же перестала нападать… — робко вставил Сурик, и по голосу было слышно, что он и сам удивлён результатом.
Эдвин закрыл лицо ладонями и выпустил длинный сиплый выдох, в котором смешались возмущение, удивление и едва уловимый профессиональный интерес. Взгляд его заметался между Суриком и лиственницей, и лицо сделалось задумчивым, что для Эдвина явление довольно редкое.
— Хлебушком… — пробормотал он себе под нос, покачал головой и потопал прочь, даже не попрощавшись. Склянки в сумке звякнули на ходу, и через минуту шаги растворились в темноте.
— Ну вот, — я откинулся на спину и посмотрел на звёзды. — Зато теперь знаешь, как приручить плотоядное дерево. Хлебушком.
А зачем я тогда на эту сволочь столько деревьев валил? Мог бы хлеба притащить, глядишь, до сих пор делилась бы ветками.
Продрал глаза, когда небо за окном ещё даже не начало сереть. Тело слегка поднывало, но голова работала на удивление ясно, и первая мысль оказалась именно той, на которой заснул вчера вечером.
Формочки так и не слепил. Зато сделал кое-что получше!
Перевернулся на бок, нашарил рядом с условной лежанкой кружку с водой и сделал пару глотков. За ночь глина в вёдрах отстоялась окончательно, причём не один раз, а дважды. Первый отстой снял ещё до полуночи, когда выходил проверить горны, слил верхнюю воду с мусором и песком, собрал среднюю фракцию в отдельное ведро и залил повторно. Второй раз процедил уже ближе к рассвету, когда не спалось и организм решил, что четырёх часов сна вполне достаточно для полноценной жизнедеятельности. Организм, конечно, врал, но спорить с ним бесполезно, проверено неоднократно.
Зато результат двойного отмучивания того стоил. Глина в ведре лежала нежная, шелковистая на ощупь, без единой песчинки, без единого комочка, и при сжатии в кулаке не прилипала к пальцам, а мягко обтекала их и даже частично возвращала форму, стоило разжать ладонь. Из такого материала можно лепить что угодно, от посуды до декоративных фигурок, но у меня на неё планы куда приземлённее и практичнее.
Рядом с ведром на плоском камне лежал кирпич. Не обычная кривая и косоглазая заготовка, а ровный, аккуратный брусок с чёткими гранями и прямыми углами, слепленный вчера перед сном и напитанный Основой до самых краёв. Повертел его в руках, осмотрел со всех сторон. Идеальный размер, удобный для кладки одной рукой, достаточно тяжёлый, чтобы ложиться в стену без лишнего раствора, и достаточно компактный, чтобы не трескаться при обжиге. Эталон, от которого и будем плясать.
Собственно, как только окончательно продрал глаза и плеснул в лицо холодной водой из половинки горшка, которая теперь исполняет роль ковша, этим сразу и занялся.
Взял эталонный кирпич, положил на ровный гладкий камень, и принялся за отстоявшуюся глину. Зачерпнул обеими руками, помял, покатал между ладонями, разминая до однородного податливого состояния. Глина после двойного отмучивания вела себя послушно, ни одного упрямого комка, ни одной жёсткой прожилки, и пальцы проходили сквозь неё без малейшего сопротивления.