— Много копать, до изнеможения, пока лопата не становится неподъёмной, а земля не начинает казаться враждебной. — решил добавить красок, а то вдруг они подумали, что я способен ограничиться одной ямкой. Нет уж, у нас масштабы другие, мы не мыслим ямками по колено. Если копать — то сразу минимум два на два метра!
Тощий посмотрел на коренастого, тот помолчал секунду, потом коротко кивнул.
— Потянем. — пожал он плечами.
— Только пожрать бы сначала, — добавил тощий с такой убеждённостью, будто это единственное разумное условие перед любым трудовым подвигом. — На голодный желудок земля как-то хуже копается.
— Ты вчера ел! — возмутился коренастый.
— Вчера это вчера, — парировал его товарищ, — у меня мозги много расходуют, мне чаще надо, чем некоторым.
— Какие еще мозги, о чем ты вообще говоришь? — коренастый смотрел на него с искренним недоумением. — Ты вчера полчаса выяснял, с какой стороны у ножа ручка.
— Сложный был нож. — невозмутимо пожал плечами тот.
— Обычный!
— Нестандартная ручка. — Тощему было совершенно неважно, прав он или нет. Главное — верить в свою исключительность, а остальное приложится.
Я постоял, послушал эту перепалку и решил, что разбираться в споре про нож не стану, себе дороже. Взял тачку, лопату, топор, зашёл к горну, аккуратно вынул подсохшие глиняные формочки и сложил в тачку. Вышел со двора и кивнул обоим.
— Идем.
Собственно, по дороге и познакомились по-нормальному. Тощего звали Рект, коренастого Уль. Пока шли, расспросил про город, больше из любопытства, чем из реальной нужды. Оказалось, они жили в пригороде, за стеной, и жизнь там, судя по тому, что они рассказывали, представляла собой тесноту, грязь, постоянный шум и неизбежную зависимость от работы, которую ещё надо было каждый раз найти. В деревне оно, конечно, тоже не рай, но хотя бы дышать можно и голод решается, а не становится хроническим состоянием.
Вывод напрашивался сам: жить в деревне куда приятнее, чем в городе, даже с учётом леса, откуда периодически вылезает что-то зубастое и недружелюбное.
Вскоре новый участок открылся за частоколом. Тобас уже был там, сидел на краю у вбитого колышка и рассматривал разметку. Увидел нас, поднялся и кивнул, без особого энтузиазма, но и без демонстративной неприязни. Значит, понял задачу и пришёл работать, и уже за это ему сегодня зачёт.
Рект и Уль огляделись, увидели просторный заросший кустами пустырь, вбитые в землю колышки, потом посмотрели на мою тачку и лопату, и в глазах у обоих одновременно появилось понимание того, чем им предстоит заниматься весь день.
— Угольные ямы вон там, обжиговые рядом с ними, — я показал на отмеченные колышками площадки. — Копать на метр-полтора, дно с небольшим уклоном к одному из углов. И землю таскать ближе к берегу, компенсируем наклон участка к воде. — Думаю, так будет разумнее, все-таки нужна ровная площадка, чтобы потом катать телеги без лишних приключений. В идеале потом выложим всё камнем, но это уже следующий этап.
Тощий Рект посмотрел на размеченное пространство с заметным уважением к объёму предстоящей работы.
— Лопата одна? — уточнил он.
Лопата действительно одна, и размножаться она пока даже не думала.
— Пока да, — вздохнул я. — Потом добудем ещё, а пока копайте по очереди. Кто-нибудь пусть дерн выдирает, чтобы ходить было удобнее, ну и возит землю к берегу.
Рект вздохнул так протяжно, что с ближайшего куста испуганно сорвалась небольшая птица. Но это и стало сигналом к началу каторжного труда.
Тобас отправился параллельно таскать сюда нарубленные вчера чурбаки железного дерева, волок их на своем горбу от дома, а Рект с Улем копали поочерёдно, меняясь каждые полчаса, и земля летела в сторону берега с приличной скоростью. Уль работал без лишних слов и почти без перерывов, Рект между заходами успевал комментировать, жаловаться на твёрдость грунта, требовать у Уля поменяться раньше положенного и рассуждать о том, что в городе хотя бы мостовые есть, и под ногами хотя бы не земля. Уль на все эти рассуждения не реагировал вообще, что, вероятно, было единственной правильной стратегией.
За Суриком пришлось посылать отдельно. Он явился через четверть часа с рыбой через плечо, пара щучек и форелька, и вид у него был немного виноватый.
— Матери налимов оставил, она очень любит, — сообщил он, как будто это объяснение требовалось в обязательном порядке. — Она спрашивает еще, надо ли уху сварить?
— Конечно надо! — воскликнул я. — Ты зачем вообще спрашиваешь? Мало того, я заплачу за работу и это и не обсуждается.
Сурик кивнул, хотел оставить рыбу, но я повесил ее обратно ему на плечо. Пусть из этой рыбы и варит, а налимов сама съест.