Снова помолчали, и утренний ветерок шевелил Эдвину волосы, растрепанные еще сильнее обычного, но Эдвин не обращал на это ни малейшего внимания, что само по себе ничего не значит, потому что он на свою внешность никогда внимания не обращал. Правда сейчас в этой небрежности читалась настоящая усталость, а не показная чудаковатость.
Сурик всхлипнул, подскочил с места и рванулся к двери. Эдвин перехватил его за руку так быстро, что я даже не уловил движения. Просто секунду назад он сидел согнувшись, а в следующее мгновение его пальцы уже сомкнулись на запястье мальчишки, и Сурик плюхнулся обратно на ступеньку, ошарашенно моргая.
— Не скачи, малец, — проскрипел Эдвин. — Жива твоя мамка. Пока что.
Сурик замер, вцепившись взглядом в лицо старика, и губы у него задрожали, но он сдержался, только часто-часто заморгал.
— Гнубискус на масло пустил, так что какое-то время мы для неё выиграли, — Эдвин разжал пальцы и вытер руку о колено. — Но не более того. Сейчас отдышусь, ещё пару припарок сделаю, а ты тут сиди и не беспокой её попусту.
Говорил он хрипло, севшим голосом, будто всю ночь кричал или пел, хотя вряд ли Эдвин способен на второе, да и первое вызывает сомнения. Скорее всего просто выложился до предела, и не только физически. Бледность, покачивание, тяжёлое дыхание, всё это я уже испытал на себе, когда потратил слишком много Основы за раз. Похоже, Эдвин влил в лечение всё, что у него было, и может даже больше.
— А что случилось-то? — не выдержал наконец я.
Эдвин покосился на меня, потом на Сурика, и махнул рукой.
— Захочет, сам расскажет. Ладно, подышал, вроде легче стало. Пойду, может ещё чем смогу помочь.
Покряхтел, уперся ладонями в колени, поднялся и поплелся назад в дом. Дверь закрылась за ним тихо, без обычного Эдвинова хлопка, и это почему-то подействовало на меня сильнее всего остального. Когда Эдвин не хлопает дверью, значит дело совсем плохо.
Мы же остались сидеть. Утро набирало силу, солнце уже вылезло из-за крыш и било в глаза, и где-то на другом конце деревни загремела телега, повезла что-то в сторону стройки. Хорг, скорее всего, уже на ногах и наверняка ищет меня, чтобы отчитать за опоздание, но сейчас это волнует меньше всего.
— Больна она, — вдруг нарушил тишину Сурик. Голос тихий, ровный, почти взрослый, и от этого ещё тяжелее слушать. — Сильно. Последние несколько лет всё хуже и хуже, а вылечить не можем.
Последние несколько лет. Мать «еле на ногах держится», это я знал ещё от Борна, но думал, что речь про обычную деревенскую хворь, которую не лечат, потому что некому и не на что. Оказывается, всё куда серьезнее.
— Так надо у Эдвина спросить, он вроде в этом разбирается, — я повернулся к Сурику, и внутри шевельнулось раздражение. Нет, я всё понимаю, средневековье, никакой нормальной медицины, до ближайшего города несколько дней пути. Но ведь здесь есть Основа, есть растения с невозможными свойствами, деревья, которые крепче стали, и цветы, из которых старый безумный травник делает масло, способное выиграть время у болезни. Есть магия, в конце-то концов! А значит и способ вылечить тоже должен быть, иначе какой в ней вообще смысл?
— Спрашивали уже, — Сурик обречённо вздохнул. — Он и рад бы помочь, никогда не отказывает, но не может.
— Не может или не знает как?
Сурик промолчал, и я не стал давить. Некоторое время сидели молча, и я думал. Допустим, Эдвин не может. Ему не хватает знаний, или ступени, или каких-то редких ингредиентов. Но если Эдвин не знает, это ведь не значит, что помочь невозможно, верно? Это значит только то, что один конкретный травник в одной конкретной деревне на краю мира упёрся в границу своих возможностей. А за этой границей может оказаться всё что угодно.
— Отец погиб, когда за лекарством отправился, — Сурик вздохнул, всё так же глядя перед собой. — Собрал денег, взял коня на продажу, поехал в город. Он ведь всё продал, лишь бы маму спасти, понимаешь? Дом у нас большой был, помню, в самом центре деревни стоял. И всё это, лишь бы помочь ей. А разбойники будто знали, что у него с собой настоящие богатства. Напали, всё забрали, до города так и не доехал.
Голос у Сурика не дрогнул, и от этого стало ещё паршивее. Когда человек рассказывает о таком ровно и спокойно, значит он прокрутил эту историю в голове столько раз, что она перестала быть болью и превратилась в сухие, выжженные до костей факты. Отец продал всё, что имел, поехал спасать жену и не доехал. Разбойники забрали деньги, а мальчишка остался один. С тех пор крутится сам, жжёт горны, ловит рыбу и носит мне запечённую форель на остывающий горн по ночам, потому что больше не может ничего сделать.