— Катай спокойно, Рей, ничего не развалится, — Ольд похлопал бочку по боку, и та отозвалась глухим деревянным гулом. — А вот тут лючок, видишь? Как раз чуть шире лопаты. Наливаешь свою жижу, катаешь сколько надо, ставишь бочку так, чтоб люк снизу оказался, и открываешь задвижку. Всё, как заказывал.
— Красота, — я обошёл бочку, потрогал обручи, подёргал задвижку на лючке. Сидит крепко, на тряске не откроется, а откроется только если сдвинуть деревянный фиксатор. Ольд продумал всё до мелочей. — Завтра приходи, будем кататься на твоей телеге. А я пока сам попробую порулить.
Упёрся плечом и толкнул. Бочка стронулась с места неохотно, тяжело, качнулась и поехала, набирая ход. Колёса врезались в землю, оставляя глубокие борозды, и через пять шагов стало ясно, что в одиночку это занятие для мазохистов.
— Хыть!.. Ольд, поможешь?
— Да давай, — он подошёл, уперся, и вдвоем мы выкатили бочку за ворота мастерской. На ровной утоптанной дороге дело пошло легче, но ненамного. — Мда, с рулением беда. Но ты же не один этим будешь маяться, верно?
— Ага, — кивнул я. — Завтра полдеревни будет на этой бочке кататься. Так что, чувствую, надо будет делать ещё парочку таких.
— Сделаю, — Ольд махнул рукой, — но потом. Заказы, сам понимаешь…
Развернулся и зашагал обратно в мастерскую, а я остался один на один с бочкой посреди тёмной деревенской улицы. Ничего страшного, докачу. Отсюда до ворот не так уж далеко, дорога знакомая, и если не торопиться, вполне можно управиться за четверть часа.
Покатил, и сразу стало ясно, что лёгкой прогулки не будет. Колёса то и дело норовили съехать в колею, и приходилось упираться обеими руками, чтобы удержать направление. Пот снова полился ручьями, смешиваясь с угольной сажей, и я, наверное, представлял собой довольно живописное зрелище: чумазый подросток катит здоровенную бочку по спящей деревне среди ночи, пыхтя и тихо ругаясь сквозь зубы.
Метров через сто услышал чьё-то бормотание. Поначалу не обратил внимания, мало ли кто храпит с открытым окном или разговаривает во сне. Но чем ближе подкатывал к участку, тем громче звучала эта речь, запинающаяся, невнятная, и по заплетающемуся языку сразу понятно, что говорящему сейчас море по колено и стены по пояс.
Ускорился, докатил бочку до навеса, вытер лоб и выглянул из-за угла.
У частокола, недалеко от куч щебня стоял Хорг, прислонившись плечом к бревну, сложив ручищи на груди, и смотрел куда-то в темноту.
Да ну, опять что ли?
Глава 10
Первая мысль была простая и привычная: ну вот, опять Хорг нашёл бутылку, и завтра утром придётся одному разгребать все накопившиеся дела, пока мастер будет лежать пластом и стонать. Знакомая история, отработанная схема, и я даже начал мысленно перестраивать план на утро, прикидывая, кого из мужиков поставить на заливку, а кого отправить за щебнем, потому что без Хорга никто не возьмёт на себя организацию, а Сурик при всей своей старательности пока не тянет на бригадира.
Вторая мысль догнала первую через пару секунд и больно щёлкнула по затылку: голос-то не хорговский.
Хорг бубнит тяжёлым глухим басом, как пустая бочка, в которую уронили камень. А этот голос звучал иначе, выше, резче, и слова вылетали рваными очередями, перемежаясь с мокрой икотой. Хорг так не пьёт. Хорг пьёт молча, уходит к себе и закрывает дверь, а потом три дня не показывается, и весь квартал ходит на цыпочках. Тут же кто-то изливал душу в полный голос, не стесняясь ни ночи, ни стражников, ни спящей деревни.
Оставил бочку на дороге, стараясь не громыхнуть, и тихо двинулся в сторону ворот. Земля под ногами мягкая, утоптанная, шаги почти не слышны, и это хорошо, потому что соваться в чужой пьяный разговор без разведки занятие для дураков. А я всё-таки бывший инженер-подрывник, и лезть на рожон без подготовки не в моих правилах, даже если рожон пьяный и нетвёрдо стоит на ногах.
Хорг стоял на том же месте, где я его увидел минутой раньше, и за это время не шевельнулся ни на волос. Руки скрещены на груди, плечо упёрто в бревно частокола, и вся его громадная фигура в полумраке напоминала каменную глыбу, которую кто-то вкопал у забора и забыл убрать. Лицо в тени, выражения не разобрать, но по тому, как напряжена шея и как неподвижны плечи, ясно, что он явно не расслаблен.
А в трёх шагах от него, привалившись спиной к куче щебня, сидел Бьёрн.
Кровельщик выглядел так, будто его сначала хорошенько провернули в моей новой бочке, а потом выкатили через лючок. Рубашка выбилась из-за пояса, волосы прилипли ко лбу, глаза блестели мутным нездоровым блеском, и вся его обычная расчётливая невозмутимость куда-то испарилась, уступив место рыхлой пьяной размягчённости.