Ну ладно, я-то чего, я не лезу в эти дела. Чужие счёты, чужие обиды, и ковыряться в них желания никакого. У меня своих проблем хватает, начиная с башен и заканчивая камнем в кармане, который до сих пор не проанализирован. Припарковал бочку у навеса, проверил фиксатор на лючке, потом прошёлся до площадки и посмотрел, как там поживает армирование. Прутки увязаны, торчат из опалубки ровными рядами, завтра утром можно начинать заливку, если мужики не разбегутся при виде объёмов работы.
Вернулся к Бьёрну. Тот лежал на боку, тихо сопел и никуда не собирался. Присел рядом на корточки и подождал. Минуту, другую, третью. Звёзды над головой горели ярко и равнодушно, где-то за частоколом ухнула сова, а со стороны караульной будки доносились приглушённые голоса стражников, которые наверняка всё слышали, но благоразумно решили не вмешиваться.
Через какое-то время из кучи тряпья на земле раздалось невнятное бормотание. Бьёрн заворочался, приподнял голову, огляделся мутными глазами и, судя по выражению лица, не понял примерно ничего. Где он, как тут оказался и почему щека горит, как будто к ней приложили раскалённый кирпич. Помигал, покрутил головой, ощупал лицо, обнаружил рядом кучу щебня и, видимо, решил, что на сегодня приключений достаточно. Лёг на другой бок, свернулся калачиком и через полминуты захрапел.
Ночь вроде тёплая, простыть не должен, да и по лицу не сильно прилетело. Хорг явно сдерживался, ударь он в полную силу, Бьёрн бы не захрапел, а уехал на носилках, и то если бы нашлись носилки достаточной прочности. Так что к утру отделается покрасневшей щекой и жутким похмельем. Мог бы и хуже кончиться вечер, учитывая, что именно он ляпнул напоследок.
Поднялся, отряхнул колени и пожал плечами, посмотрев на двух замерших стражников, которые стояли поодаль и старательно делали вид, что они тут вообще ни при чём и вообще пейзажем любуются.
— Такие дела, — развел я руками.
— Ага… — протянули те одновременно.
— Смотрите, чтоб бочку не угнали, — бросил им и направился в сторону дома, но через несколько шагов остановился и обернулся. — И сами чтоб не катались!
Дорога до дома заняла минут десять неторопливым шагом, и за это время в голове успели уложиться все события последних часов. Голем, бочка, Бьёрн с Хоргом, заливка, армирование, тысячи кирпичей, и всё это за один рабочий день. Ну, или за полтора, если считать с утра, но кто тут вообще считает дни, когда они сливаются в одну бесконечную рабочую смену?
Зашел вроде бы довольно шумно, все-таки забыл, что у меня теперь ночуют постояльцы, но внутри никто и не шелохнулся. По полу тянуло тёплым сухим воздухом, и я сразу понял, откуда. Посреди комнаты стоял хорговский горшок, набитый раскалёнными углями, и от него шло ровное густое тепло.
Рект лежал на соломе у дальней стенки, закинув руку за голову и приоткрыв рот, и храпел с таким усердием, будто пытался пробуриться сквозь бревно. Уль лежал напротив, свернувшись, как обычно, на своей аккуратно расстеленной подстилке, и даже во сне умудрялся занимать ровно столько места, сколько нужно, ни сантиметром больше.
— … нет, ну я же говорю, формочку надо плотнее, плотнее набивай, — забормотал вдруг Рект и повернулся на бок, не открывая глаз. — Криво же будет… а если криво, Рей заставит переделывать… Нет, Рей, я не хочу кушать глину! Не-е-ет… м-м-м… А почему так вкусно?
Вот даже в отключке не затыкается. И при этом боится, что я заставлю переделывать. Значит, воспитательный процесс движется в верном направлении.
Постоял у порога, стараясь не греметь, хотя Ректа, судя по всему, не разбудит и рухнувшая крыша. Снял ботинки, нащупал в темноте свободный угол у стены и пристроил лопату.
Вышел во двор, подошёл к ведру с водой. Зачерпнул ладонью и плеснул себе в лицо. Вода обожгла холодом, и я невольно выругался сквозь зубы, потому что после целого дня у горна и угольных ям хотелось бы чего угодно, но не ледяного душа посреди ночи.
Можно было бы подогреть на горне, но завтра вставать до рассвета, а возиться с растопкой ради ведра воды я не собирался. Выплеснул ещё порцию на голову, потом на шею, потом стянул рубаху и начал тереть лицо и руки, отдирая угольную корку, въевшуюся, казалось, до самых костей. Вода в ведре стремительно чернела, и к тому моменту, когда я добрался до плеч, на дне оставалось от силы полчетверти. Вылил остатки себе на спину, охнул, подождал, пока перестанет трясти, и натянул влажную рубаху обратно. Сухая есть, но она чистая, а пачкать ее жалко. Ну и голым спать холодно, так что пусть лучше мокрая, эта через час уже высохнет на теле.