— А ну стой!
Мужичок обернулся. Глаза прищурились, оценивая, и на лице проступила настороженная наглость.
— Чего? Ты кто такой?
— Показывай, что украл. Лучше сделай это по-хорошему.
— Хах! — оскалился тот. — А то что? Я ничего не крал, все свое ношу с собой!
— Я видел, как ты вынес что-то из дома Рея, — Тобас пожал плечами и начал обходить мужичка, отрезая путь к проулку.
Вблизи стало окончательно ясно, что тип из последней волны беженцев. Среди них хватало вот таких, одетых чуть получше деревенских, с бегающими глазами и повадками, которые выдают не явно не работягу. Скорее всего, лесные разбойники, прибившиеся к толпе, чтобы без лишнего риска добраться до безопасного места. Добрались, а старые привычки никуда не делись.
— Ладно, щегол, — мужичок шагнул ближе и положил руку за пазуху, давая понять, что там может оказаться нож или что похуже. — Ты ничего не видел. Иди, куда шел, и я сделаю вид, что ничего не слышал. Проваливай, если уцелеть хочешь.
— Ты, по ходу, дурак, раз не знаешь, кто я, — усмехнулся Тобас. Человек не барсук. Человека он не испугается, по крайней мере, так Тобас решил для себя твердо, после тех ночей без сна, когда прокручивал в голове каждую секунду на ветке и каждый раз мысленно спрыгивал, бил и побеждал. Да и деревня маленькая, стража рядом, на любой шум прибежат быстро.
— Знаю я, кто ты, уже наслышан, — мужичок ухмыльнулся, и ухмылка получилась мерзкой. — Потому и знаю, что кишка у тебя тонка. Проваливай по-хорошему, в последний раз говорю. А то…
Договорить он не успел, ведь слова попали не в ту почву, на которую вор рассчитывал. Попали в самое больное место, в рану, которая не заживала уже несколько дней, потому что Тобас и сам подозревал, что вся деревня думает о нем именно так. Подозревал, но пока ему не сказали в лицо, можно было делать вид, что это не так. А теперь какой-то проходимец взял и подтвердил, что слухи расползлись даже среди чужаков.
Основа грохнула по телу разом, от макушки до пяток, и мышцы чуть не свело от резкого прилива. Дальше Тобас действовал совсем не так, как учил отец или показывали Кейн с Вельтом. Без стойки и без расчета, просто выстрелил собой вперед, врезался в мужика всем телом, и вместе они покатились по утоптанной земле.
Тот только и успел охнуть, из-за пазухи выпал закрученный рог и покатился по земле. Мужичок дернулся, попытался отпихнуть, но Тобас навалился сверху и впечатал его в землю, и тут же по телу прошла вторая волна Основы, уже не такая сильная, но достаточная, чтобы вор отлетел на добрых пару метров. Правда, полет длился всего мгновение, потому что мужичок оказался юркий и скользкий, вывернулся, пихнул Тобаса локтем в грудь и рванул прочь.
Тобас поднялся на ноги и не сразу пришел в себя. Колени дрожали, руки тряслись, но от ладоней до локтей пульсировала горячая Основа, и это ощущение было совсем не похоже на то, что он чувствовал на ветке. На ветке Основа сжималась в комок и пряталась, а сейчас рвалась наружу, требовала продолжения, и это было по-настоящему хорошо, пусть и закончилось слишком быстро.
Но вора уже и след простыл, только рог на земле остался. Из ближайшего двора выбежал какой-то дед, видимо привлеченный шумом, и уставился на Тобаса удивленными глазами.
— Чего тут?
— Да вот, вора поймал. Ну, почти поймал, — развел руками Тобас. — Ворованное отобрал, а сам он сбежал.
— Ага, как же, рассказывай! — рассмеялся старик. — Тобас воров ловит, конечно! Хах! — махнул рукой и ушел обратно к себе, а Тобасу стало совсем обидно от этих слов, потому что дед даже не попытался поверить. И ведь все на виду, вот рог лежит, вот следы борьбы на земле, а все равно для деревни он по-прежнему трус, просидевший на ветке, пока взрослые разбирались.
Но рог он все-таки поднял. Тобас видел, как Рей с этим рогом бегал от башен к лазарету и обратно, совал его в незастывший раствор и что-то там колдовал, от чего бетон гудел и шел пузырями. Ценная штука, видимо, хоть Тобас и понятия не имел, зачем рогом в бетоне ковыряться.
Дошел до Реевой лачуги, постоял у входа. Заходить не стал, просто взял и небрежно бросил рог в дверной проем. Ничего, найдет, не переломится.
Раз уж он такой особенный и нужный, что все с ним так носятся, пусть хотя бы дверь себе поставит. А то ходят тут всякие, тащат что попало, и сын старосты вынужден за ним бегать и ворье ловить, будто других забот нет.
Тобас развернулся и пошел обратно, и впервые за весь день на лице у него мелькнула кривая улыбка. Деревня, она деревня и есть. Тут все свои, даже если некоторые из своих раздражают до зубовного скрежета.