— Ну, может и не воспримет, — не стал спорить, ведь действительно, свою репутацию Тобас подпортить уже успел.
— Я потому и сижу тут, доказательства собираю, — Тобас кивнул в сторону костра. — Но пока ничего, есть только мои слова против слов невинных беженцев.
— Но у тебя ведь теперь есть и мое слово, а это уже двое, и у одного из двоих рог действительно пропадал. — усмехнулся я, — Зачем еще чего-то собирать? Пойдем и расскажем хотя бы Гундару!
Орел несся на огромной высоте и смотрел вниз на то, как горит земля. Но не буквально, конечно, просто везде можно было встретить последствия сражений, разрушения, смерть…
Первую разрушенную деревню он заметил еще засветло, когда солнце висело на расстоянии ладони от горизонта и заливало землю рыжим закатным светом. Обугленные срубы, провалившиеся крыши и на черные проплешины там, где еще недавно стояли амбары и сеновалы. Ни дыма, ни огня, все давно прогорело, и только обломки торчали из земли кривыми зубцами.
Полей вокруг деревни тоже больше не существовало. То есть борозды остались, и даже что-то из них торчало, но ни одного целого колоска орел не различил. Вытоптано, выжрано, перерыто тяжелыми лапами, и кое-где в рыхлой земле виднелись глубокие борозды от когтей, оставленные зверями, которым зерно не нужно, но которые портят все, до чего дотянутся.
Скот пропал полностью, ни коров, ни даже кур, хотя курица способна забиться в такую щель, куда не пролезет ни один хищник.
Орел качнул крыльями, поймал восходящий поток и поднялся чуть выше, чтобы видеть дальше. Сумка в когтях тянула вниз, увесистая для птицы его размера, но силы пока не подводили. Обычный орел давно бы бросил такую ношу, но он не обычный, и тот, кто отправил его в этот полет, знал это.
Вторая деревня показалась через несколько минут, и эта выглядела еще хуже первой. Частокол повален, бревна раскиданы, будто великан пнул игрушечный забор. Внутри не осталось ничего, только мусор и грязь, и на единственной уцелевшей стене углового дома темнело длинное бурое пятно.
Между деревнями, на тракте, он заметил небольшой обоз. Три телеги, одна из которых потеряла колесо и стояла накренившись, рядом с ней суетились люди. Человек двадцать, может чуть больше, в грязной изорванной одежде, с узлами и мешками, нагруженные тем немногим, что успели унести. Они двигались на юг, к городу, и по тому, как озирались по сторонам, было ясно, что прекрасно понимают, насколько призрачны их шансы добраться.
Но обоз этих бедолаг интересовал не только орла.
С подветренной стороны, из редколесья, к дороге подбиралась стая. Волки двигались низко, прижимаясь к земле, и даже в закатном свете разглядеть их было почти невозможно, серая шерсть сливалась с подсохшей травой, а двигались они так, что ни одна веточка не качнулась. Орел насчитал шестерых, а потом увидел седьмого, крупнее остальных, и на спине у этого седьмого сидела фигурка с копьем.
Жил вел стаю неторопливо и расчетливо, заходя с той стороны, откуда люди не ждали нападения. Обоз тащился по открытому месту и думал, что опасность прячется в лесу слева, а стая подкрадывалась справа, из-за невысокого каменистого холма, по сухому руслу давно пересохшего ручья.
Орел мог бы крикнуть, но люди не понимают язык птиц, да и толку от крика на такой высоте. Не его дело вмешиваться, не его война, и задание вполне конкретное: лететь, доставить, вернуться. Всем не поможешь, в любом случае.
Солнце село, и сумерки быстро загустели, перешли из серого в темно-синее, а потом и в черное. Земля внизу превратилась в неразличимое месиво теней, но острые глаза продолжали ловить детали, недоступные обычным птицам и уж тем более людям. Где-то вдалеке, правее, горел одинокий костер, но орел к нему даже не повернул, мало ли кто жжет огонь в такие ночи.
Картина от темноты не улучшилась, скорее наоборот. Дважды внизу мелькали быстрые бесшумные тени, и орел набирал высоту, от греха подальше.
Чем дальше от города, тем реже попадались поселения. Те, что встречались, выглядели либо мертвыми, либо полумертвыми, с задраенными ставнями, без единого огонька, без скота и без людей на улицах. Кое-где частоколы держались, но ворота стояли распахнутыми, и это означало, что жители ушли сами, не дожидаясь, пока за ними придут.
Заброшенные поля тянулись вдоль дорог черными лоскутами, перемежаясь с участками нетронутого леса, который медленно, по-хозяйски подбирался к брошенным наделам.