Так, почти до самого утра, я сформировал все три ступени. Каждую заливал отдельно, давая предыдущей время схватиться, каждую обрабатывал основательно и руки уже запомнили эту работу преркасно.
И только когда последняя была готова, пропустил Основу через всю конструкцию целиком и нашёл сверху узел. Крупный, отчётливый, куда заметнее тех невзрачных крошек, что попадались до этого. Видимо, для формирования узлов нужен какой‑то минимальный объем, а может я тупо что‑то не понимаю в этой жизни, уж не знаю.
Что ж, будем закреплять опыт. Достал железный прут и принялся выцарапывать руну восстановительного типа на ещё мягком бетоне верхней площадки. На фундаменте башни я уже делал это, и пальцы запомнили рисунок, но каждый новый материал требует поправок. Бетон крыльца чуть жиже того, что лили в башню, узел сидит мельче, так что руну пришлось слегка уменьшить и борозды вести неглубоко, чтобы не продавить до арматуры.
Пустил по бороздам тонкую нить Основы, проверил качество нанесения и в целом остался доволен. Получилось не так ярко, как на фундаменте башни, скромнее, но достаточно.
– Не, ну колдовство же, самое настоящее… – протянул Больд, поняв, что меня уже можно отвлечь. Он подался вперёд, разглядывая борозды на бетоне, и лысая голова блестела в отсветах затухающего костра. – И что, оно будет прямо прочное?
– Не раньше, чем послезавтра, – помотал я головой. Бетон с дёгтем схватывается быстрее обычного, но всё равно не мгновенно, а Основа ускоряет процесс лишь отчасти. – Кстати… А у тебя же есть запасной выход из дома?
– Эмм… Нет. А что, наступать совсем нельзя?
– Тебе с твоими талантами лучше вообще научиться летать, – честно признался я.
– Так я умею! – обрадовался Больд, но тут же посмурнел. – Но только вниз…
– Думаю, минимум до завтра на крыльцо лучше не наступать. Потом положим что‑нибудь сверху и можно будет, но очень аккуратно.
– Да ладно, пару дней как‑нибудь потерплю, – махнул лапищей Больд. – Вон, в шкуру замотаюсь, посплю у костра, как медведь.
Похоже, его это и правда не слишком расстроило. А может, просто привык обходиться без нормальных вещей, и ночёвка у костра во дворе для него не событие, а обычный вторник.
Собрал инструмент, сложил в тачку, попрощался с Больдом и покатил обратно. Колесо поскрипывало в тишине спящей деревни, холодный ветерок обдувал лицо и забирался под рубаху, и всё тело гудело от усталости…
Заехал во двор, увидел на остывающем горне тарелку с запечённой рыбой. Сурик, не иначе, больше некому. Взял еду, сел, привалившись спиной к тёплому боку горна, и просто закидывал в рот кусок за куском, не разбирая вкуса. В голове пусто, на улице тишина, а на горизонте уже появляется полоска света, тонкая, розоватая, как край раскалённого железа.
Эх, а ведь только как‑то начал налаживать график сна…
Но ни о каком налаживании, как оказалось, можно и не мечтать. Ведь только закрыл глаза, пригрелся о стенку горна и провалился в сон, как послышался топот ног. Приоткрыл один глаз, и сон тут же как рукой сняло, ведь ко мне на участок ворвался взъерошенный Эдвин. Старик пролетел мимо меня даже не посмотрев в мою сторону и скрылся за домом, ну а я попросту не смог перебороть любопытство.
Ну казалось бы, бегает по ночам бешеный старик, что тут такого? Ну да, забежал ко мне на участок, случается всякое. Но он пронесся и даже не обозвал меня, и вот это уже странно… Подскочил, заглянул за угол, и чуть не попал под паровоз. То есть под ноги Эдвину. Тот несся уже обратно и в руках сжимал грубо вырванный прямо с корнями гнубискус. Нет, я может и мог бы подумать, что Эдвин просто лунатик, но теперь эта теория отпала.
– Эй! Ты чего мой огород ворошишь? – крикнул ему, вот только старик даже не повернулся, а побежал дальше. Нет, это уже какой‑то невиданный край наглости, не иначе. Припустил за ним, продолжая на ходу выкрикивать все, что приходит в голову по поводу его выходки и резко замолчал, когда Эдвин забежал в дом Сурика.
А тот сидел на крыльце, лицо зареванное, а взгляд устремлен куда‑то в пустоту…
Глава 6
Молча сел рядом с Суриком на ступеньку крыльца. Мальчишка даже не повернул головы, только шмыгнул носом и продолжил смотреть куда‑то перед собой, в предрассветную серость, в которой уже угадывались очертания соседских заборов и крыш. Спрашивать ничего не стал, потому что есть моменты, когда слова не помогают, а только мешают, и этот момент был именно из таких.
Изнутри дома доносились приглушённые звуки. Ворчание Эдвина, неразборчивое и сердитое, будто старик спорил сам с собой или с кем‑то, кто не мог ответить. Звякнула посуда, что‑то глухо стукнуло, потом зашуршало, и снова ворчание, уже потише, перемежающееся паузами, во время которых слышалось только потрескивание половиц. Один раз Эдвин чертыхнулся так громко и затейливо, что даже Сурик вздрогнул и подался к двери, но я положил ладонь ему на плечо и покачал головой. Мальчишка сник и остался на месте.
Так и сидели. Небо над деревней медленно светлело, розоватая полоса на горизонте расползалась вширь, обещая ясный день, которого никто из нас двоих не ждал. Где‑то за три двора прокукарекал петух, ему отозвался второй, потом третий, и вот уже вся деревня наполнилась утренними звуками. Скрипнула калитка у соседей, стукнуло ведро, кто‑то зевнул так протяжно, что впору было поаплодировать. Обычное деревенское утро, и только мы двое сидели на крыльце и ждали непонятно чего.
Прошло около часа, может чуть больше. Звуки из дома давно стихли, и эта тишина была хуже любого ворчания, потому что ворчание хотя бы означает, что человек работает, а тишина не означает ничего хорошего. Наконец скрипнула дверь, и на крыльцо вышел Эдвин.
Старик выглядел скверно, лицо побледнело, под глазами залегли тени, и весь он как‑то осунулся за этот час, будто из него высосали несколько лет жизни. Покачнулся на пороге, перехватился рукой за косяк и медленно, по‑стариковски тяжело опустился на верхнюю ступеньку. Сел, упёрся локтями в колени и уронил голову, глядя себе под ноги. Несколько секунд просто дышал, глубоко и ровно, будто после долгого подъёма в гору.
Снова помолчали, и утренний ветерок шевелил Эдвину волосы, растрепанные еще сильнее обычного, но Эдвин не обращал на это ни малейшего внимания, что само по себе ничего не значит, потому что он на свою внешность никогда внимания не обращал. Правда сейчас в этой небрежности читалась настоящая усталость, а не показная чудаковатость.
Сурик всхлипнул, подскочил с места и рванулся к двери. Эдвин перехватил его за руку так быстро, что я даже не уловил движения. Просто секунду назад он сидел согнувшись, а в следующее мгновение его пальцы уже сомкнулись на запястье мальчишки, и Сурик плюхнулся обратно на ступеньку, ошарашенно моргая.
– Не скачи, малец, – проскрипел Эдвин. – Жива твоя мамка. Пока что.
Сурик замер, вцепившись взглядом в лицо старика, и губы у него задрожали, но он сдержался, только часто‑часто заморгал.
– Гнубискус на масло пустил, так что какое‑то время мы для неё выиграли, – Эдвин разжал пальцы и вытер руку о колено. – Но не более того. Сейчас отдышусь, ещё пару припарок сделаю, а ты тут сиди и не беспокой её попусту.
Говорил он хрипло, севшим голосом, будто всю ночь кричал или пел, хотя вряд ли Эдвин способен на второе, да и первое вызывает сомнения. Скорее всего просто выложился до предела, и не только физически. Бледность, покачивание, тяжёлое дыхание, всё это я уже испытал на себе, когда потратил слишком много Основы за раз. Похоже, Эдвин влил в лечение всё, что у него было, и может даже больше.
– А что случилось‑то? – не выдержал наконец я.
Эдвин покосился на меня, потом на Сурика, и махнул рукой.
– Захочет, сам расскажет. Ладно, подышал, вроде легче стало. Пойду, может ещё чем смогу помочь.
Покряхтел, уперся ладонями в колени, поднялся и поплелся назад в дом. Дверь закрылась за ним тихо, без обычного Эдвинова хлопка, и это почему‑то подействовало на меня сильнее всего остального. Когда Эдвин не хлопает дверью, значит дело совсем плохо.