Мы же остались сидеть. Утро набирало силу, солнце уже вылезло из‑за крыш и било в глаза, и где‑то на другом конце деревни загремела телега, повезла что‑то в сторону стройки. Хорг, скорее всего, уже на ногах и наверняка ищет меня, чтобы отчитать за опоздание, но сейчас это волнует меньше всего.
– Больна она, – вдруг нарушил тишину Сурик. Голос тихий, ровный, почти взрослый, и от этого ещё тяжелее слушать. – Сильно. Последние несколько лет всё хуже и хуже, а вылечить не можем.
Последние несколько лет. Мать «еле на ногах держится», это я знал ещё от Борна, но думал, что речь про обычную деревенскую хворь, которую не лечат, потому что некому и не на что. Оказывается, всё куда серьезнее.
– Так надо у Эдвина спросить, он вроде в этом разбирается, – я повернулся к Сурику, и внутри шевельнулось раздражение. Нет, я всё понимаю, средневековье, никакой нормальной медицины, до ближайшего города несколько дней пути. Но ведь здесь есть Основа, есть растения с невозможными свойствами, деревья, которые крепче стали, и цветы, из которых старый безумный травник делает масло, способное выиграть время у болезни. Есть магия, в конце‑то концов! А значит и способ вылечить тоже должен быть, иначе какой в ней вообще смысл?
– Спрашивали уже, – Сурик обречённо вздохнул. – Он и рад бы помочь, никогда не отказывает, но не может.
– Не может или не знает как?
Сурик промолчал, и я не стал давить. Некоторое время сидели молча, и я думал. Допустим, Эдвин не может. Ему не хватает знаний, или ступени, или каких‑то редких ингредиентов. Но если Эдвин не знает, это ведь не значит, что помочь невозможно, верно? Это значит только то, что один конкретный травник в одной конкретной деревне на краю мира упёрся в границу своих возможностей. А за этой границей может оказаться всё что угодно.
– Отец погиб, когда за лекарством отправился, – Сурик вздохнул, всё так же глядя перед собой. – Собрал денег, взял коня на продажу, поехал в город. Он ведь всё продал, лишь бы маму спасти, понимаешь? Дом у нас большой был, помню, в самом центре деревни стоял. И всё это, лишь бы помочь ей. А разбойники будто знали, что у него с собой настоящие богатства. Напали, всё забрали, до города так и не доехал.
Голос у Сурика не дрогнул, и от этого стало ещё паршивее. Когда человек рассказывает о таком ровно и спокойно, значит он прокрутил эту историю в голове столько раз, что она перестала быть болью и превратилась в сухие, выжженные до костей факты. Отец продал всё, что имел, поехал спасать жену и не доехал. Разбойники забрали деньги, а мальчишка остался один. С тех пор крутится сам, жжёт горны, ловит рыбу и носит мне запечённую форель на остывающий горн по ночам, потому что больше не может ничего сделать.
– То есть лекарство всё же есть? – уточнил я.
– Эдвин ещё тогда говорил, что это бестолковая затея и зря только деньги потеряем, но отец не хотел сдаваться. Хотел нанять лучших, купить лучшие лекарства, вдруг бы помогло? И ведь помогло бы, я знаю!
Последние слова Сурик почти выкрикнул, и голос всё‑таки треснул, как перегретая черепица. Потом он отвернулся и снова замолчал, и я видел, как у него ходят желваки на скулах, совсем по‑взрослому, будто внутри сидит кто‑то старше на десять лет и изо всех сил старается не вырваться наружу.
– Да ничерта бы не помогло, балбес!
Дверь распахнулась, и на пороге снова показался Эдвин. Старик привалился к косяку и смотрел на нас сверху вниз, и, несмотря на бледность и осунувшееся лицо, во взгляде горело привычное упрямое раздражение.
– Так, в дом не заходить, я заразу протравил. На какой срок это поможет, не знаю, но больше ничего не могу сделать. – проскрипел он.
– Нет, погоди, старый, – я поднял руки. – Всегда есть выход, я уверен.
– Вот ты дурной, а? Куда вообще лезешь? – Эдвин нахмурился и ткнул в меня узловатым пальцем. – Зачем пацану ложные надежды даёшь? Тебе от этого удовольствие какое‑то? Всё, хватит, я пошел, – он повернулся к Сурику. – А ты никуда не уходи, слышишь? Пусть отдыхает.
Старик развернулся и потопал к своей избе. Шел медленно, чуть покачиваясь, и со спины казался лет на двадцать старше, чем обычно. Но я не собирался отступать, потому что внутри уже загорелось упрямое и злое чувство, знакомое до боли: когда видишь задачу, которую все вокруг считают нерешаемой, и каждая клетка тела говорит «ну уж нет, так не бывает».
Припустил следом и преградил дорогу. Эдвин остановился, посмотрел на меня и шумно выдохнул через нос.
– Расскажи, что с ней и как ей помочь. – твердо проговорил я, – Вижу же, какие‑то варианты есть.
– Вот же прицепился‑то, а? Не видишь, я устал! И гнубискус свой раздавил! – Эдвин нахмурился ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж. – Знаешь, что бывают безнадёжные болезни? Хворь неясная. У неё в теле растут шишки, и растут так, что вытягивают из неё всю жизнь, понимаешь?
Последние слова он прошипел тихо, почти одними губами, покосившись в сторону крыльца, где остался Сурик. Мальчишка далеко, не услышит, но Эдвин всё равно понизил голос, и на душе заскребло ещё сильнее.
Шишки, которые вытягивают жизнь… Внутри у меня что‑то оборвалось, потому что даже без медицинского образования и даже в этом мире, где нет ни рентгенов, ни МРТ, ни онкологов, такое описание звучит до отвращения знакомо, и в голове само собой всплыло слово «опухоли». Не знаю, доброкачественные или нет, и подозреваю, что здесь этих терминов просто не существует, но суть одна, и суть эта паршивая.
– И отцу его я то же самое говорил, чтобы не занимался ерундой, – продолжил Эдвин, и голос его стал глуше. – У него сын есть, вот им и надо было заниматься. А он, видите ли, поеду в город, найду рунологов, потом добуду материалы и пусть сделают ей амулет. А ведь я сам, дурак, рассказал, что слышал когда‑то о таких рунах, которые могут помочь. Да рунологов у нас нет таких!
Старик сплюнул себе под ноги и отвернулся. В голосе звенела застарелая вина, та, что копится годами и не проходит, потому что ты сам дал человеку надежду, а надежда его убила. И неважно, что ты предупреждал, что ничего из этого не выйдет. Неважно, что был прав. Потому что если бы промолчал, может быть, отец Сурика сейчас был бы жив. Или нет, потому что он всё равно бы поехал, такие люди не сдаются, но Эдвин этого знать не может и потому винит себя.
– А вот с этого места поподробнее, – я прищурился. – Что там про руны?
– Бесполезно, говорю тебе. Что про них говорить? Сам же знаешь, что всё зависит от расположения и внутренних каналов, а увидеть их может только сози…
Эдвин резко замолчал. Рот остался приоткрытым, глаза медленно расширились, и несколько долгих секунд старик стоял и моргал, глядя на меня так, будто увидел впервые. Воздух между нами словно загустел, и я физически ощущал, как в его голове со скрежетом проворачиваются шестерёнки, складывая вместе куски мозаики, которые до этой минуты лежали в разных углах.
– Погоди, – выдавил наконец Эдвин. – А ведь и правда…
Старик завис, и другого слова не подберёшь, потому что он стоял неподвижно, с приоткрытым ртом и остекленевшим взглядом, и если бы не мелкое подёргивание левого века, можно было бы решить, что он уснул стоя. Прошло секунд пять, может десять, и за это время Эдвин не издал ни звука, только губы беззвучно шевелились, будто он перебирал какие‑то слова, примеряя их на язык и тут же отбрасывая.
Потом что‑то в его лице сдвинулось. Глаза сузились, брови поползли друг к другу, и я буквально увидел, как за этим лбом, покрытым морщинами и пылью, крутятся невидимые шестерёнки, перещёлкиваясь с одной мысли на другую. Эдвин поднял руку, почесал подбородок, пожевал губами, покосился куда‑то в сторону, потом снова на меня, и наконец выдохнул.
– А ведь и правда может сработать, – повторил он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус.
– Что сработать‑то? – не выдержал я. – Ты хоть на пальцах объясни, а то стоишь тут, глаза таращишь, а я как дурак гадаю, что у тебя в голове происходит!
– Лекарство, – Эдвин прищурился, оценивающе глядя на меня. – Которое может помочь. Но это сложно, и я…
– Плевать! Скажите, что надо сделать, я всё сделаю!