Дельная мысль, кстати. В обжиговой яме кирпичи укладываются плотно, друг на друга, и шанс, что рунный кирпич треснет под чужим весом, хоть и невелик, но есть. А горн позволяет поставить его отдельно, на виду, и контролировать каждый этап.
– Давай, – кивнул. – И пусть Дагна этим займется, она с обжигом лучше всех тут управляется.
– Так ее нет, – Сурик замялся. – Она еще не вернулась. Как нападение началось, сразу в деревню убежала.
– Ну вот как найдешь ее, покажи все и пусть обжигает. Только объясни, что кирпич не простой и обращаться с ним надо соответственно.
Уже развернулся уходить, но осекся и показал рукой на подсохшую формочку из големовой глины на три кирпича, которая стояла под навесом.
– А, еще вот эту формочку пусть тоже обожжет, если в горн влезет. Она подсохла, но без обжига толку от нее мало, развалится при первом же серьезном использовании. Сурик молча прижал кирпич к груди и потрусил к навесу, а я посмотрел ему вслед и мысленно вычеркнул один пункт из списка дел. Оставался еще десяток, но это нормально, десяток дел на вечер для здешней жизни считается отпуском. – Да, и еще! – хлопнул себя по лбу и протянул ему рога, – Вот, это дома у меня положи куда‑нибудь в угол.
Так, ну все, ремонт на завтра, материалы в работе, Кральд предупрежден. Можно вернуться к лазарету, пока день не кончился совсем. У башен и так идет разбор полетов, мужики делятся впечатлениями, гвардейцы считают потери и перевязывают раненых, в общем, не до стройки.
Хотя по уму надо бы наоборот, ускориться, а то к следующему нападению лучше быть готовым получше. Тем более, что мой ремонт на основные работы никак не влияет, а вторая башня и так стоит недоделанная, одной заплаткой больше, одной меньше, погоды не делает. Пусть в себя придут, они‑то в самой гуще сражения стояли, не бетон разравнивали.
Вернулся к лазарету, окликнул мужиков, и работа пошла дальше, будто и не прерывалась. Кирпич за кирпичом, ряд за рядом, глина между швами, уровень, подгонка, снова кирпич. Некоторые заготовки пришлось отбраковать, потому что не на всех стоят руны, а для лазарета это особенно важно.
Тут все здание будет работать как единый механизм, от фундамента до крыши, и пустой кирпич в этой системе все равно что глухой провод в электрической цепи, ток через него не пойдет, и вся сеть из‑за одного дефекта потеряет в эффективности. Так что каждый кирпич проверял руками, пропускал через него капельку Основы и смотрел, достаточно ли хорошо отзывается накопитель. Если отзывается, в стену. Если молчит, в сторону, на обычные постройки пойдет, не пропадать же добру.
К вечеру фундамент уже заметно подстыл и набрал первую прочность, еще не полную, но достаточную, чтобы по нему можно было ходить и не бояться продавить. Присел на корточки и нанес пару рун на те узлы, которые выходят ближе к поверхности. Фундамент для лазарета не менее важен, чем стены, а может и более, потому что именно через него пойдут основные потоки Основы от гипокауста к стенам, и каждый узел в этой цепочке должен работать безупречно. Руны легли ровно, линии вышли четкими, и Основа побежала по свежему бетону охотно, без сопротивления, будто давно ждала, когда ее позовут.
Выпрямился, размял поясницу и посмотрел на результат. Хорошо работа пошла. Фундамент готов, каналы гипокауста выложены, основание топки залито и схватывается, завтра можно приступать к самой топке и одновременно ставить стены. Темп неплохой, и если ничего не случится, к концу недели у лазарета появятся и стены, и пол, и даже подобие крыши. А там и до живого дерева рукой подать.
Но почему мне кажется, что я упускаю какую‑то мелочь? Что‑то такое, важное…
Ладно, если не вспоминается, значит не настолько важно, чтобы стоять столбом и морщить лоб. Утро вечера мудренее, это поговорка работает в обоих мирах одинаково хорошо.
Ветка под задницей была жесткая, гладкая, скользкая и холодная, но Тобас вцепился в нее обеими руками, прижался спиной к стволу и старался дышать ровно, хоть и получалось откровенно плохо. Руки тряслись, колени тоже, а внутри, где‑то между ребрами и животом, сидел ледяной комок, и от этого комка расходилось по телу мелкое противное дрожание, которое не получалось унять ни волей, ни злостью.
А внизу стоял барсук.
Не обычный, разумеется, а здоровенная тварь ростом с молодого теленка, только шире, приземистее и с двумя загнутыми клыками, торчащими из верхней челюсти наружу и вниз. С клыков тянулась густая желтоватая слюна, которая капала на корни и оставляла на них бурые пятна. Глаза у зверя мелкие, злые и светились в лесном полумраке нехорошим рыжим огнем.
Барсук не двигался, просто стоял, задрав морду вверх, и ждал. Терпеливо, спокойно, будто знал, что рано или поздно кто‑нибудь не удержится и свалится вниз. А если не свалится, то устанет, ослабнет и все равно свалится, потому что на ветке железного дерева долго не просидишь, кора скользкая и гладкая, а сама ветка не гнется и не пружинит, держаться на ней все равно что балансировать на ледяном бревне.
Всего на дереве сидели шестеро. Тобас на нижней толстой ветке, рябой чуть выше и левее, длинный забрался почти на самую макушку и оттуда поглядывал вниз круглыми от ужаса глазами. Еще трое местных парней, из тех, что помогали таскать нарубленные стволы, распределились по оставшимся веткам и молчали. Все молчали, потому что говорить было нечего и незачем, зверь внизу слов не понимает, а подбадривать друг друга смысла нет, когда каждый и без слов видит общую картину.
Началось все просто и глупо, как всегда. Пришли утром в рощу, разложили мостки, начали работу. Тобас срубил два ствола, передохнул, начал третий, и тут по лесу прокатился тонкий мерзкий писк, от которого заныли зубы и прострелило затылок. Птицы сорвались с деревьев, из кустов рванул заяц, и следом затрещал валежник где‑то справа, будто по лесу ломился кто‑то крупный и совершенно не заботящийся о тишине.
– Наверх! – заорал Тобас и первым полез на самое толстое железное дерево, ведь оно не осыпает листвой, в отличие от остальных в роще.
И вот это он сделал правильно. На обычное дерево лезть нельзя, зверь повалит или обломает ветки. А железное, да еще и такое толстое, стоит, как каменный столб, ни один лесной гад его не свалит, и ветки у него крепче стальных прутьев. Корни, правда, шипастые, но это внизу, а до веток шипы не добираются.
Единственная проблема в том, что гладкая металлическая кора не дает зацепиться, но все каким‑то образом забрались.
Мимо рощи прошли и другие звери, Тобас видел, как мелькнула между стволами крупная серая тень, волк или что‑то на волка похожее, и следом за ним еще двое. Они не остановились, пронеслись мимо в сторону деревни, и это означало, что на деревню сейчас бежит стая разъяренного зверья. Хорошо, что гвардейцы Кральда на месте, а если нет, то деревне конец.
Но эти мысли задвинулись куда‑то далеко, потому что перед глазами маячила куда более насущная проблема. Барсук обошел дерево кругом, понюхал корни, задрал морду снова, и Тобас увидел, как зрачки зверя сузились и нашли именно его.
Ладони взмокли, и Тобас перехватился, вытер правую о штаны и тут же схватился обратно, потому что без хвата на этой проклятой гладкой ветке тело мгновенно поехало вбок.
– Тобас, он тебя видит, – прошипел рябой сверху.
– Я знаю.
– Может, полезешь повыше?
– Некуда. На этом стволе только пять толстых веток, и на каждой кто‑то сидит. Хочешь поменяться?
Рябой на это ничего не ответил. Поменяться он не хотел, и правильно, на его месте Тобас тоже бы не захотел. Нижняя ветка находилась всего в полутора ростах от земли, и при желании барсук мог бы допрыгнуть, если бы встал на задние лапы. Пока не прыгал, но Тобас видел, как зверь оценивающе поглядывает вверх, прикидывая расстояние, и от этого взгляда становилось совсем нехорошо.
Солнце пробивалось сквозь кроны обычных деревьев за рощицей, а здесь, под железными кронами, царил сумрак, потому что листья у железного дерева плотные, тяжелые, и свет сквозь них почти не проходит.