Потом боли утихли, но не до конца. Так и остались, притаились где‑то между ребрами и задницей, и напоминали о себе каждое утро, каждый подъем с кровати и каждый раз, когда приходилось наклониться. Ну а что, возраст берет свое. Полностью уже ничего не проходит, это Стуг усвоил давно, организм не молодеет, и ждать от него подвигов глупо.
Но теперь жизнь поменялась вообще основательно, зверье обнаглело, лес стал опасен настолько, что жена при одном упоминании о походе за грибами начинала багроветь и хвататься за скалку.
Да и староста запретил выходить за частокол без нужды, а стражники следили за этим со всей серьезностью. Так что собирательство пришлось отложить до лучших времен, а вместо него появилась стройка.
Каждый день на укрепления, на частокол, на ров, на башни. Тяжести таскай, бревна ворочай, землю копай.
Зато эту ночь Стуг запомнит надолго, и вспоминать будет с улыбкой. Когда пацан, Сурик, примчался среди ночи и начал стучать в двери, Стуг сперва решил, что зверье прорвалось. Схватил топор, выскочил во двор и уже приготовился продавать свою жизнь подороже, лишь бы жена успела схватить детей и убежать, но пацан орал совсем другое. Лазарет надо достроить, прямо сейчас, до рассвета, иначе все пропало.
Ну надо так надо, сунул топор обратно за дверь, накинул куртку и пошел. По дороге встретил Барсука, тот тоже шел, мрачный и заспанный, и ни один из них не произнес ни слова о старых обидах.
На стройке было уже людно. Факелы, крики, мастер этот огромный, Хорг, орет так, что уши закладывает, а мужики носятся как угорелые и кирпичи, бревна, черепица летают из рук в руки. И все вместе, все разом, и тот, кто обычно на рыночной площади торгуется до хрипоты, стоит рядом с тем, кому неделю назад нос расквасил, и оба подают раствор одному каменщику, и никто ни на кого не косится.
А еще внутри лазарета было странно, бревно гудело и светилось, от него летела белесая пыль, оседала на руках и лице, щекотала ноздри. Мужики поначалу шарахались, но потом привыкли, а некоторые даже говорили, что после этой пыли усталость отступает и руки работают бодрее. Может и правда, а может просто ночь такая выдалась, когда не до усталости.
Стуг тоже заметил, что ближе к рассвету ему стало легче. Но списал это на общее возбуждение. Когда вокруг десятки людей вкалывают не за страх и не за совесть, а просто потому что надо, тут и мертвый встанет. Ну, или хотя бы перевернется на другой бок.
Черепицу в последний час тащили отовсюду. С вышек содрали, от гончаров притащили, и даже, кажется, кто‑то притащил пару штук со своего сарая, не пожалел. Бьерн, кровельщик, сидел наверху и орал еще громче Хорга, требуя черепицу так, будто от этого зависела его личная жизнь. А может и зависела, кто ж знает, что у кровельщиков в голове творится.
И потом, когда последний черепок лег на место и щуплый мальчишка‑строитель, от которого почему‑то все зависит, стоял посреди толпы и молчал с остекленевшими глазами, а потом выдавил «получилось», Стуг почувствовал, как что‑то сжалось в горле. Не от грусти, нет, от чего‑то совсем противоположного.
От понимания, что вся деревня только что совершила невозможное. Каждый внес свой кусок, частичку своей души в общее дело, и теперь любой заболевший или раненый сможет прийти в лазарет и получить помощь. Староста сам так обещал, а словам старосты можно верить, он их зря не разбрасывает.
Стуг потянулся, завел ладони за затылок и тут же замер. Он только что потянулся и закинул руки за голову, и ничего не болит.
– Ну? – в дверях показалась жена с кружкой в руке. – Умаялся, герой‑строитель?
– Угу, – Стуг все еще прислушивался к собственной спине и не мог поверить, что она молчит.
– Молодец, – жена улыбнулась и протянула кружку. – Я тебе кваса принесла, холодненького. На, выпей.
Она тоже всю ночь не спала. Отнесла детей в дом, где собирали малышню, а там уже было не протолкнуться, вся деревня своих чад притащила. Ну и осталась помогать, все‑таки тесто у нее стояло с вечера, так что напекла хлеба в печи, накрутила пирожков с капустой и луком, кормила строителей, носила воду и квас. Никто даже не заикнулся об оплате, все просто делали что могли и не считали.
– Спасибо, – взял кружку и сделал глоток. Квас и правда холодный, с погреба, кисловатый и резкий, от него по телу разбежался приятный озноб.
– Ой, – жена прищурилась и наклонила голову. – А ты чего такой прямой?
– Какой?
– Да вот такой. – она попыталась указать сразу на всего мужа, – Ты когда последний раз так стоял?
Стуг посмотрел вниз, на ноги, и обнаружил, что видит их с незнакомого ракурса. Потому что стоит ровно, а не согнувшись.
– А ведь верно… – он провел рукой по пояснице, ожидая знакомого нытья при надавливании, но ничего не произошло. Наклонился вперед, коснулся пальцами пола и выпрямился обратно, и ни одна мышца не дернулась от боли.
– Не болит, – сам не поверил тому, что произнес вслух. – Первый раз за… уже и не помню.
Жена поставила вторую кружку на лавку и некоторое время смотрела на мужа, пытаясь понять что вообще произошло. Стуг видел, как у нее в голове крутятся шестеренки, потому что жена у него соображала быстро, быстрее него самого, и скрывать это давно перестала.
– Это что же получается, – медленно проговорила она. – Работает ваш лазарет, а? Или просто тебя на стройку надо было отдать и все бы давно прошло?
– Не знаю, – Стуг пожал плечами и еще раз наклонился, просто так, потому что мог. – Но если лазарет, то хорошо ведь?
– Хорошо, – согласилась жена и забрала у него пустую кружку. – Только если завтра опять спину скрутит, я же тебя на стройку каждую ночь буду отправлять, так и знай.
Стуг хмыкнул, но промолчал. Потому что шутки шутками, а спина и правда не болит. И пыль та белесая, которая всю ночь оседала на коже и лезла в ноздри, она ведь тоже не просто так. Мужики говорили, что от нее легче становится, и Стуг тогда подумал, что брешут. Но вот стоит, прямой как бревно, впервые за несколько лет, и кажется, что мужики не брехали.
Ладно, со всем разберемся потом, а сейчас главное поесть, потом поспать хоть пару часов, а потом снова на работу, потому что частокол сам себя не укрепит и башни не достроятся. Но идти на работу с прямой спиной куда веселее, чем скрюченным. Это Стуг знал совершенно точно, пусть и немного подзабыл, каково это.
Продрал глаза и уставился в потолок, пытаясь понять, какое сейчас вообще время года, какой день недели, час и почему так светло. Солнце заливало комнату через щели, рисуя на полу яркие полосы, и по этим полосам было ясно, что утро давно перешло в день, а я все еще валяюсь.
Рект развалился звездой посреди пола и храпел так самозабвенно, что казалось, стены вздрагивают на каждом выдохе. Уля нигде не видно, видимо, ушел еще раньше. Горшок в центре комнаты давно остыл, но солнце и без того припекает неплохо, так что холода нет и в помине.
Хорошо все‑таки, что погода держится уже которую неделю подряд. В ливень, да еще с ветром, жить тут было бы куда тоскливее. Стены продувает, крыша не везде внушает доверия, а про обувь лучше вообще не вспоминать. Пока сухо и тепло, можно бегать почти босым и не отвлекаться на мелочи, но рано или поздно все же придется что‑то с этим решать. Первые дожди напомнят, если сам не вспомню.
Потянулся, сел, покрутил шеей. Тело гудит, но не болит, а это уже неплохо после вчерашней ночи. Нашел в углу пару недоеденных пирожков, перекусил на ходу, запил водой из кружки. Ну и всё, можно потихонечку начинать жить, все условия для этого вроде выполнены.
Сегодня день без лишних перенапряжений, все‑таки ночка выдалась та еще. Но зарядку никто не отменял, каким‑то правилам следовать надо обязательно, иначе весь распорядок посыплется, а вместе с ним и Разрушение, которое и так буксует.
Правда, любопытство все же пересилило. Утром ведь уже успели постоять у лазарета, заглянуть внутрь, и многие после этого разошлись по домам. Но не все, Ольд как одержимый пошел заниматься дверьми и еще чем‑то, Бьерн с Хоргом стояли, осматривали пол, стены, о чем‑то переговаривались вполголоса.