А третий, тощий мужичонка из беженцев, прошлепал мимо Тобаса и поведал очереди, что внутри творятся невообразимые вещи, что хворь отступает прямо на пороге, тело наливается силой, дышится легче, и вообще он впервые за неделю сходил по нужде, и это, по его мнению, главное чудо из всех.
Очередь после этого заметно оживилась, все‑таки если кто‑то внутри лазарета сходил по нужде, да еще и после недели накоплений… В общем, задумались люди, а надо ли оно, лечение такое.
Тобас постоял и посмотрел на само здание. В строительстве он разбирался примерно как свинья в кружевах, но даже ему было видно, что постройка крепкая. Стены ровные, толстые, углы посажены плотно, и даже непривычный поблескивающий пол внутри выглядел основательно.
Такое точно само не упадет и ветром не сдует, хотя к крыше вопросы все же имелись, потому что черепица на ней была собрана явно откуда попало, с разных домов и вышек, и смотрелась пестро, будто с десятка разных крыш стянули. Где‑то красноватая, где‑то серая, а в одном месте и вовсе зеленоватая, будто мхом успела зарасти до того, как ее сняли и перетащили сюда.
Но в остальном да, таких построек в этой деревне раньше не было.
Вроде бы порадоваться надо, ведь лазарет правда нужен, люди болеют, раненых привезли, и вот он стоит, работает, действительно лечит. Порадоваться бы, а не получается, потому что Тобас прекрасно знает, кто это построил, и от этого знания кислая тяжесть в груди только расползается шире.
Рей раздражает, причем так, что аж зубы сводит.
Когда отец послал помогать, а Хорг с Реем в итоге направили на рубку железного дерева, Тобас думал, что наконец покажет, чего стоит. Нарубит больше всех, притащит гору стволов, и отец скажет хоть одно доброе слово, хотя бы кивнет одобрительно, хотя бы посмотрит так, как смотрит на Кейна или Вельта, когда те возвращаются с охоты.
Но не похвалил и даже не кивнул… А после того случая с барсуком стало только хуже, потому что парни, с которыми сидели на ветках, теперь общаются с Тобасом заметно прохладнее. Вроде и не отворачиваются, но разговоры сами собой затухают, когда он подходит, а раньше такого не было.
Уважение, которое копилось годами, рассыпалось за полчаса на скользкой ветке железного дерева. И ведь самое обидное, что Тобас спасал их там, дважды ловил соскальзывающих, держался, командовал, не дал никому запаниковать. Но запомнили не это, запомнили, что топор лежал у корней, а сын старосты так и не спрыгнул.
Потом еще выяснилось, что отец приставил Вельта следить за ним. Не за рощей, не за парнями, а именно за ним, Тобасом, потому что не доверял. И ведь правильно не доверял, если бы не та стрела, барсук бы кого‑нибудь точно достал. Но от правоты отца легче не становилось, наоборот, жгло еще сильнее…
С кислейшим лицом Тобас свернул от лазарета и пошел дальше, сам не зная куда. Просто шел, потому что стоять на месте и смотреть на чужие достижения было невыносимо.
Увидел рябого и длинного, оба стояли у обжиговых ям и месили глину вместе с какими‑то мужиками. Работали бодро, перебрасывались шутками, и рябой даже засмеялся чему‑то, что длинный буркнул себе под нос. Подрабатывают, значит. Сурик их пристроил, этот шустрый мальчишка, который таскается за Реем и выполняет его поручения, а теперь и сам раздает указания, будто вырос на голову за последний месяц.
Другие парни ушли на заготовку леса с мужиками, там после Больда надо разгрести завалы и притащить в деревню все, что годится на стройку. Тоже при деле, тоже заняты, и никто не бродит по деревне без цели, один Тобас.
Куда ни глянь, везде напоминания. Вот вышки стоят по периметру, ровные, крепкие, его вышки, Реевы. Вот башни у ворот, и вот эти уже выглядят внушительно, не поспоришь, поди свали такую. На рынке, мимо которого Тобас прошел, стараясь не задерживаться, две женщины остановились у прилавка и обсуждали кого‑то, и Тобас хотел бы пройти мимо, но слух зацепился сам.
– Видела вчера Рея у лазарета? Совсем возмужал, даже взгляд другой стал.
– Да, крепкий стал, и руки‑то вон какие, в мозолях все. А ведь совсем пацан был, помнишь, как по рынку крутился?
– Ну дак, кто ж его не помнит…
– Да что ж ты за мразь такая… – тихо прошипел Тобас и, сжав кулаки, свернул в первый попавшийся проулок, лишь бы не слышать дальше.
Петлял дворами, перешагивал через корыта и поленницы, обходил чужие огороды, пока не забрел на окраину, туда, где дома стоят реже и народу почти нет. Тихо, спокойно, где‑то скрипит калитка на ветру, бродят несколько кур, и из‑за забора доносится такой храп, что у соседнего дома с крыши медленно сползла черепица и с глухим стуком шлепнулась в траву.
Больд, надо полагать, отдыхает после трудов. Сосед его вышел, оглядел черепицу на земле, потом забор, из‑за которого доносился храп, вздохнул и полез обратно на крышу поправлять. Видимо, уже не в первый раз.
Вот тут точно никаких напоминаний. Тихо, глухо, тоскливо, и вряд ли кто‑нибудь станет обсуждать тут чужие заслуги. Тобас привалился к чьему‑то забору и закрыл глаза.
– Тревога‑а‑а‑а!
Истошный вопль разорвал тишину. Тобас дернулся, рука сама метнулась к поясу, и нож лег в ладонь уверенно, как на тренировках. Сердце заколотилось, но не от страха, а от чего‑то другого, горячего и злого, что поднималось из живота и толкало вперед.
Вот он, шанс!
После той ветки Тобас много думал, ночами ворочался и прокручивал в голове, что надо было поступить иначе. Спрыгнуть, подобрать топор, вложить Основу в лезвие и ударить. Он ведь умеет, отец учил.
Лучшие учителя, какие есть в этой деревне, годы тренировок, и все впустую, потому что в нужный момент ноги отказались слушаться. Но сегодня будет не так… Сегодня точно не так, потому что если и сейчас не получится, то можно вообще перестать себя уважать.
Выскочил на улицу, побежал на крик и увидел запыхавшегося солдата, который хватал ртом воздух, согнувшись пополам и упираясь руками в колени. Рядом уже собирались люди, и в этот момент из ближайшего дома вылетел Кейн.
В фартуке, в шапочке для готовки, и со скалкой в руке, будто собирался этой скалкой кого‑то покалечить.
– Чего орешь, придурок? – рявкнул охотник, и голос его не оставлял ни малейших сомнений, что скалка в его руках ничуть не менее опасна, чем обычное оружие. – Говори, что случилось!
– Т‑т‑тревога… – солдат все еще не мог отдышаться и только хватал ртом воздух, пытаясь выдавить хоть что‑то членораздельное.
– Да где тревога, дурень? Толком скажи!
– На болоте! Монстр! Рея жрет!
Кейн помолчал, опустил взгляд на скалку в своей руке, и что‑то мелькнуло в его глазах, то ли раздражение, то ли нечто совсем иное.
– Так тебя же, барана, отправили, чтобы Рея никто не сожрал! – из‑за домов вывернул командир оставшихся гвардейцев, в своем неизменном закрытом шлеме. – Отряд собрать! А ты докладывай, какой монстр, сколько, уровень опасности!
– Там тварь! Огромная! Вот такая! – солдат развел руки и попытался показать размер, от чего стало только непонятнее. – Из болота вылезла, напала, я еле ноги унес!
– Я пойду! – Тобас шагнул вперед, и голос не подвел, прозвучал твердо.
Но на плечо легла тяжелая рука, и Тобаса мягко, но неумолимо оттянули назад. Отец подошел незаметно и встал рядом, уже готовый отказать, по лицу видно.
– Идет Кейн, Гундар, – голос старосты лег негромко и ровно, но повторять никому не пришло бы в голову. – Возьмите еще двоих для подстраховки. Остальным оставаться в деревне. Работы остановить, людей под защиту стен.
Приказ сработал мгновенно, без суматохи иди лишних вопросов. Кейн исчез в доме и через несколько ударов сердца появился уже без фартука и шапочки, зато с коротким клинком на поясе. Гундар подтянулся со стороны частокола, молча выслушал старосту и кивнул. Двое охотников из тех, что стояли поблизости, присоединились без слов, и вся четверка рванула в сторону болот.
Староста положил ладонь на рукоять катаны и просто стоял, глядя им вслед. Гвардейцы без суеты разошлись по позициям, командир раздал приказы, усилил дозоры на стенах. Через пару минут уже казалось, что ничего и не случилось, деревня работала, только чуть тише и настороженнее.