Но обоз этих бедолаг интересовал не только орла.
С подветренной стороны, из редколесья, к дороге подбиралась стая. Волки двигались низко, прижимаясь к земле, и даже в закатном свете разглядеть их было почти невозможно, серая шерсть сливалась с подсохшей травой, а двигались они так, что ни одна веточка не качнулась. Орел насчитал шестерых, а потом увидел седьмого, крупнее остальных, и на спине у этого седьмого сидела фигурка с копьем.
Жил вел стаю неторопливо и расчетливо, заходя с той стороны, откуда люди не ждали нападения. Обоз тащился по открытому месту и думал, что опасность прячется в лесу слева, а стая подкрадывалась справа, из‑за невысокого каменистого холма, по сухому руслу давно пересохшего ручья.
Орел мог бы крикнуть, но люди не понимают язык птиц, да и толку от крика на такой высоте. Не его дело вмешиваться, не его война, и задание вполне конкретное: лететь, доставить, вернуться. Всем не поможешь, в любом случае.
Солнце село, и сумерки быстро загустели, перешли из серого в темно‑синее, а потом и в черное. Земля внизу превратилась в неразличимое месиво теней, но острые глаза продолжали ловить детали, недоступные обычным птицам и уж тем более людям. Где‑то вдалеке, правее, горел одинокий костер, но орел к нему даже не повернул, мало ли кто жжет огонь в такие ночи.
Картина от темноты не улучшилась, скорее наоборот. Дважды внизу мелькали быстрые бесшумные тени, и орел набирал высоту, от греха подальше.
Чем дальше от города, тем реже попадались поселения. Те, что встречались, выглядели либо мертвыми, либо полумертвыми, с задраенными ставнями, без единого огонька, без скота и без людей на улицах. Кое‑где частоколы держались, но ворота стояли распахнутыми, и это означало, что жители ушли сами, не дожидаясь, пока за ними придут.
Заброшенные поля тянулись вдоль дорог черными лоскутами, перемежаясь с участками нетронутого леса, который медленно, по‑хозяйски подбирался к брошенным наделам.
Один раз внизу промелькнуло что‑то большое и бесформенное, ворочавшееся в развалинах деревни. Орел не стал присматриваться и взял левее. Есть существа, к которым лучше не приближаться даже с неба.
Потом, уже в полной темноте, он заметил еще одну группу людей, и эти оказались умнее остальных. Забрались на каменистый выступ у подножия скалы, нашли пещеру или расщелину, и затаились.
Без костра и без единого звука, и если бы не острый глаз, заточенный на движение, орел пролетел бы мимо не заметив. Но кто‑то там внизу шевельнулся, видимо поудобнее устраиваясь на камнях, и этого хватило. Человек двенадцать, может пятнадцать, сидят в темноте и ждут, когда мир снаружи перестанет быть таким враждебным. Правильная стратегия, пожалуй, единственная, что дает хоть какой‑то шанс.
Ночь перевалила за середину, и орел начал уставать, хотя усталость эта была не столько в крыльях, сколько в голове. Сумка в когтях за эти часы, казалось, потяжелела вдвое, но бросить ее нельзя, и лететь осталось не так уж долго.
Деревня обозначилась на фоне ночного леса сначала просветом, вырубленным пространством, где деревья уступили место человеческому поселению. Потом проступили контуры, и орел невольно расправил крылья шире, притормаживая, чтобы рассмотреть получше.
Две башни у входа поднимались заметно выше остальных построек и даже в темноте производили впечатление, потому что кирпичная кладка при лунном свете отливала тускло и весомо, не чета деревянным избам вокруг. Между башнями угадывался массивный проем, перекрытый сверху настилом, тоже выглядит надежно.
Частокол тянулся от башен в обе стороны, опоясывая деревню почти целиком. Двухслойный, из толстых заостренных бревен, и даже сверху было видно, что ставили его с умом, не просто воткнули колья в землю, а врыли глубоко, подперли, укрепили. На южной стороне пока еще остался крупный незаконченный участок, но работа явно идет.
Орел сделал один круг над деревней, потом второй, рассматривая повнимательнее. Внутри было тесно и людно, даже по ночному времени чувствовалось, что народу набилось в несколько раз больше, чем поселение может вместить. Между домами ютились шалаши и навесы, кое‑где прямо на земле лежали люди, укрытые чем попало.
Но при всей тесноте и суматохе, деревня не выглядела обреченной. В ней чувствовался порядок. Бревна сложены аккуратно, тачки и инструмент не разбросаны, а составлены в ряд, дорожки между строениями утоптаны и расчищены. Кто‑то здесь крепко держал все в руках, и этот кто‑то явно знал, что делает.
Орел закончил третий круг и начал снижение по пологой спирали, чуть подобрав крылья и крепко сжимая когтями ремень сумки. Собственно, жилище старосты он определил безошибочно, все‑таки самый крупный жилой дом в центре деревни это явно не деревенский сортир.
Приземлился у крыльца, сложил крылья, опустил сумку на крыльцо. Постоял секунду, прислушиваясь, а потом принялся скрести когтями по дереву.
Дверь распахнулась быстро, за считанные удары сердца, и на пороге вырос немолодой мужчина. Одна рука сжимала катану, и по хватке было видно, что владелец готов пустить ее в ход без промедления и без лишних вопросов. Но бить не стал.
Несколько секунд они смотрели друг на друга, человек и птица, после чего мужчина опустил оружие и перевел взгляд на сумку. Нагнулся, поднял, развязал. Достал содержимое, просмотрел при свете масляной лампы, которую кто‑то поднес из глубины дома. Кивнул, ушел внутрь и вернулся через минуту, держа в руке несколько свитков. Уложил их в сумку, затянул ремешок и положил обратно перед орлом.
Орел подхватил сумку когтями, расправил крылья и оттолкнулся от земли. Набрал высоту в несколько мощных взмахов, поймал ночной поток и лег на обратный курс, оставив деревню позади.
Внизу, на крыльце, мужчина проводил его взглядом и еще долго стоял в дверях, глядя в темное небо, в которое уплыл силуэт крупной птицы, прежде чем вернуться в дом.