Встал, отряхнул коленки и подошёл ко второму горну. Взялся за ручку, влил немного Основы и сразу почувствовал, что процесс идёт не так, как с первым горном. Ощущения совсем иные, незнакомые и оттого любопытные. Основа прошла по ручке, но дальше не рассеялась по стенкам, как обычно, а собралась в одном месте, ровно там, где я набросал пальцем символ накопителя. Энергия стекала в него, как вода в чашу, и уже оттуда, из этого крохотного резервуара, в котором и без моего вмешательства теплились какие‑то крохи, начала дозированно смешиваться с жаром и проникать в глубокие структуры обжигаемой черепицы.
Убрал руку и постоял, прислушиваясь к ощущениям. Выходит, руна работает куда лучше, чем казалось при нанесении. Мало того что она распределяет поток равномерно, так ещё и сама каким‑то образом собирает незначительные крохи Основы. Откуда они берутся, непонятно, может из воздуха, может из дров, может из самой глины, пропитанной энергией при строительстве горна. Ответа нет, но факт остаётся фактом: накопитель работает и как дозатор, и как ловушка для рассеянной энергии. Паршивенькая, неэффективная, собирающая крохи, но работающая.
А вот теперь настроение стало ощутимо лучше. Взял два ведра и собрался на речку за водой и глиной. Пусть отстоится до ночи, соберу самую мягкую фракцию и буду лепить формочки для кирпича, как лепил недавно посуду, от деревянных пока откажусь. На формочки Основы не пожалею, а главное, продолжу эксперименты с накопителями. Если символ на горне работает в таких условиях, то что будет, если начертить его на самом кирпиче? Или отпечатать при помощи формочки? А если еще на стенке башни продублировать? Или на фундаменте? Мысль пока еще ускользала при попытке ухватить за хвост, но от одного её присутствия сделалось легко и даже головокружительно, как бывает перед началом чего‑то большого.
Только собрался уходить, как услышал топот. Тяжёлый, частый, земля подрагивала под ногами, и через несколько секунд из‑за угла вылетел Борн. Кузнец нёсся через деревню, не разбирая дороги и не обращая внимания на шарахающихся в стороны прохожих, а лицо у него было такое, будто за ним гнались все твари северного леса разом.
– Рей! – проорал он ещё издали, и голос прокатился по улице, как удар молота по наковальне. – Где уголь⁈ Надо больше угля, драть тебя в подмышку!
Я остановился с вёдрами в руках и молча наблюдал за несущимся ко мне кузнецом. Борн затормозил в трёх шагах, тяжело дыша, уперев руки в колени, и ещё раз выдохнул с чувством, от которого стоявшая неподалёку курица подпрыгнула и унеслась за сарай.
– Кочерыжкой? – уточнил я, ведь обычно Борн выражается именно так.
Борн моргнул, переваривая услышанное, и на его физиономии медленно расползлась ухмылка, широкая, как его наковальня.
– Кочерыжкой… – повторил он и хмыкнул, утирая лоб тыльной стороной ладони. – Уголь где, Рей?
– Новая партия ещё в яме, не дошла. – развел я руками, – Вчера заложил, раньше завтрашнего утра не выгребу. Но уголь‑то как тебе? Дает жару?
– Дает ли жару⁈ Да он приносит счастье, Рей! И почему только завтра? Почему не сегодня? Я теперь не хочу ковать на чем‑то другом! – Борн выпрямился во весь свой немалый рост и навис надо мной с выражением крайнего страдания. – У меня заказов на неделю вперёд! Староста велел ковать скобы для частокола, и не штучные, а сотнями!
– Так углежогам закажи, – предложил я, прекрасно понимая, какой будет ответ.
Борн набрал воздуху, и я невольно отступил на шаг, потому что знал, что сейчас последует.
– Углежоги, копать их колотить! – произнёс он с таким отвращением, словно слово физически обожгло ему язык, – Да из‑за них у меня заготовка треснула прямо на наковальне. Посреди ковки! Ты понимаешь, что это значит? Заготовка! На наковальне! Треснула! Потому что жар скакал, как бешеный заяц, то вверх, то вниз, и металл не знал, расширяться ему или сжиматься!
Сурик, сидевший у горна, слушал эту тираду с широко раскрытыми глазами и даже забыл подбросить очередное полено. Я кивнул ему, мол, следи за огнём, и Сурик торопливо вернулся к обязанностям, хотя уши его остались развёрнуты в нашу сторону.
– Ну, то есть ты уже успел опробовать железный уголь… – я посмотрел на его руки и кивнул, – А это, я так понимаю, результат испытаний?
– А, да, точно, – он сунул мне грязную тряпицу и я ощутил приятную тяжесть в руках. – Ты нож просил, вот я сделал из остатков. Не самый красивый, конечно, но резать будет как надо, из обломков меча перековал как раз…
Развернул тряпицу и замер, потому что ожидал увидеть нож, а увидел нечто чем‑то напоминающее мачете. Широкое тонкое лезвие с прямыми спусками, длиной в полторы ладони, с удобной рукоятью, обмотанной полоской кожи, и хвостовиком, выступающим сзади ровно настолько, чтобы упереться основанием ладони при сильном нажиме. Сталь тёмная, местами с разводами, какие бывают у перекованного металла, и по кромке видны следы грубой, но добросовестной заточки.
Первый настоящий нож в этом мире, если не считать каменного скребка, который я когда‑то выколотил из речного булыжника и которым можно было разве что вспороть рыбье брюхо, да и то с третьей попытки.
– Борн, это… – я провёл пальцем по плоскости клинка и невольно присвистнул, потому что даже на ощупь чувствовалась плотность металла, совсем не похожая на рыхлое железо деревенских поделок.
– Криво, знаю, – Борн отмахнулся, будто речь шла о чём‑то незначительном. – Обломки были неровные, пришлось вытягивать с одного конца больше, чем с другого, и баланс гуляет. Но для работы по дереву и по хозяйству самое то, а если надо будет кого‑нибудь от себя отвадить, тоже сгодится.
– Сколько?
– Ничего, – Борн нахмурился, и по лицу было ясно, что решение уже принято и обсуждению не подлежит. – Считай в счёт будущих поставок угля. Ты мне железный уголь, я тебе железо, по‑моему, честно.
Честно было бы заплатить кузнецу за работу, потому что изначально я рассчитывал на что‑то куда менее качественное, но спорить с Борном в такие моменты бесполезнее, чем объяснять Эдвину правила приличия. Кивнул, убрал нож обратно в тряпицу и перешёл к делу.
– Слушай, а топор мой глянешь? Затупился, после рубки железных деревьев совсем уже не режет, а мнёт.
Борн покосился на топор у меня за поясом, протянул руку и покрутил лезвие к свету. Поскрёб ногтем по кромке, цокнул языком.
– Нормально, не убил ещё, – вынес он вердикт и вернул топор обратно. – Завтра мои подмастерья к тебе за углём придут, заодно и подточат. Там ничего страшного, полчаса на камне и будет как новый.
На том и разошлись. Борн потопал обратно к кузне, и топот его затих где‑то за углом, а я подхватил вёдра и двинулся к реке.
Нужна глина, самая мягкая, какую только можно найти, тонкая, промытая, пригодная для формочек. На керамические формочки для кирпича пойдёт именно она, потому что от качества формы зависит качество каждого кирпича, а от качества кирпича зависит вообще всё остальное, в том числе судьба деревни.
До речки добрался быстро, нацедил в оба ведра мягкой прибрежной глины, той, что скапливается в тихих заводях и ложится на руку гладко, без песчинок и комков. Залил водой до краёв, чтобы начала отстаиваться по дороге, и потащил обратно, стараясь не расплескать.
Дома выставил вёдра на ровное место, подальше от горнов и от лиственницы, и оставил в покое. Всё как и в прошлый раз, через пару часов тяжёлые частицы осядут на дно, песок и мусор всплывут, а посередине останется именно то, что мне нужно. Дело нехитрое, но торопить его нельзя, глина сама знает, сколько ей отстаиваться, и вмешиваться в этот процесс даже не бесполезно, а скорее вредно.
Солнце тем временем наконец сдалось и провалилось за лес, оставив после себя закатное зарево, от которого небо по краям налилось огненно‑рыжими красками. Горны уже прошли фазу максимального нагрева и теперь медленно остывали, потрескивая стенками и выпуская из щелей последние струйки тепла. Черепица внутри набирала прочность по мере того, как температура опускалась, и трогать её до утра нет никакого смысла.