Путь тишины
ПУТЬ ТИШИНЫ
Две деревни, Верхние и Нижние Криницы, затаились у края древнего леса, словно два усталых пса, не смеющих сцепиться, но и не способных разойтись. Их разделяла не только давняя вражда из-за пастбищ да оскверненного колодца, но и Путь Тишины – узкая, забытая тропа, вьющаяся через самое сердце Беловежской чащи. О нем говорили шепотом, даже в своих избах, запершись на засовы.
– «Путь Тишины. Слово промолвишь – Лясуны заберут».
Забывали люди об опасностях, скрытых на зловещем пути. Но знания передавались из поколения в поколение. Потому и зарастала тропа папоротником да колючей малиной, десятками лет не тронутая ногой человека. Так продолжалось, пока беда не пришла невиданная.
В этот год осень пришла в деревню слишком рано. Листья на дубах почернели и осыпались еще в августе. Как говорили, это был мор. Коровье молоко тут же сворачивалось черными сгустками. Колодцы выдавали жижу, пахнущую тленом. Посевы вяли на корню.
Первым умер мальчишка-пастух. Нашли его утром на выгоне: тело скрючено, пальцы впились в землю, а изо рта сочилась черная, как деготь, пена. Бабка Агафья сразу начала нашептывать, что это дурной знак, что нечисть пробралась в деревню, но старейшины лишь отмахнулись – мало ли хворь подкосила дитя?
Но на следующий день слегла вся семья кожевника. К вечеру их кожа покрылась багровыми пятнами и взбухла, будто под ней ползали черви.
К концу недели мор опутал всю деревню. Люди умирали в страшных муках: кости ломались изнутри, плоть гнила заживо, а из ушей из ноздрей выползали черные липкие жучки, которых никто не мог опознать. Те, кто еще держался, запирались в домах, завешивали окна тряпьем, пропитанным уксусом и полынью, но смерть все равно находила их.
Голодное отчаяние, сильнее страха перед лесом и друг другом, заставило старейшин и оставшихся сельчан встретиться у поваленной бурей сосны, что служила границей и немым укором.
– В Сторожевцы идти надо! – хрипел Никифор, самый старый житель Нижних Криниц. Его лицо, обычно красное от браги, было землисто-серым. – У них запасы. Да и знахарка сильная, Марьяна. Может, отведет напасть.
– Через Путь Тишины? – в ужасе ахнула молодая женщина Вера из Верхних, прижимая к груди плачущего, но уже тихого ребенка. – Самоубийство!
Тут поднялась Бабка Агафья. Маленькая, сгорбленная, как корень векового дуба, она казалась частью леса, что начинался прямо за ее хатой. Говорила она на том самом, старом, густом наречии, где «дзе» и «чэ» звучали как шелест сухих листьев под ногами.
– А шляху іншага няма, дзеці мае, – ее голос, скрипучий, но удивительно четкий, резал тревожный гул. – Вакол – балоты глухія, чарагі, што жывцом засмактаюць. Дарогі вядуць цераз ворагаў. А Шлях Цішыны... ён прамы. Але ён не для гаваркі. Не для крыку. Не для стогну. Толькі для крокаў і сэрцабіцця. Лясуны там чуюць усё.
Совсем еще юный Василь, оставшийся за неделю совсем без родственников, с трудом пытался прислушаться к ее речи, но понимал лишь через слово.
- Яны не злыя, не, - продолжала бабка. - Яны – вартаўнікі. Вартаўнікі глыбіні. Іхняе каральце – цішыня. Яны забіраюць гук. З галавы, з горла, з самых лёгкіх. Назаўсёды. Хто гаварыў – той ніколі больш слова не вымавіць. А хто крычаў – таго гук знікне, як раса на сонцы.
– Байки старых баб! – рявкнул Михась, мужчина крепкий еще, но с глазами, подернутыми дымкой отчаяния. Он топнул сапогом по мшистой кочке. – Лясуны?! Да я на них охотился прошлым летом! Зверь не страшный, если знать, как к нему подступиться. Напугать может, но не более. А оставаться здесь дальше – смысла нет. Нам нужна еда, лекарства. Я пойду! Кто со мной?!
Но страх у большинства все еще был сильнее голода. Люди отводили глаза. Шептались. Агафья покачала седой головой.
– Ты, Міхась, моцны. Але не маўклівы. Твой язык – вораг на гэтай дарозе. Нам патрэбен iншы праваднік.
Ее взгляд, острый, как шило, уткнулся в фигуру, стоявшую в тени огромного вяза на краю поляны. Там был человек, который не участвовал в споре, не жестикулировал. Он просто был. Высокий, суховатый, в поношенной кожанке, с луком за спиной и ножом на поясе. Лицо его, обветренное, с глубокими морщинами у глаз, было неподвижно. Его звали просто – Следопыт. Или Немой. Никто не помнил, родился ли он таким, или проклятие леса коснулось его давным-давно. Он слышал, понимал все, но его горло не издавало звуков. Иногда только тихий хриплый выдох.