Он поднял руку. Движение было резким, властным. Все замолкли внутренне, уставившись на него. Бабка Агафья со всей силы, которой еще обладала, треснула Никифора по загривку, чтоб тот успокоился. В глазах Следопыта горело предупреждение: «Опасность. Сюда нельзя». Он указал в сторону от тропы, где кусты шевелились с неестественной плавностью.
Группа, охваченная немым ужасом, послушно свернула, сбившись еще теснее. Следопыт вел их теперь не просто через лес. Он вел их через лабиринт невидимых, но слышимых только ему угроз, через царство тишины, где каждый неверный шаг мог привести к встрече с тем, что плакало в ручье или выло в чащобе. Он был их единственным слухом, их единственным голосом в мире, лишенном звуков.
Они шли. Часы слились в один долгий, напряженный миг. Ноги ныли, страх сковывал мышцы, но остановиться означало погибнуть. Следопыт вел их уверенно, обходя невидимые ловушки, чувствуя приближение духов за версту, улавливая малейшее изменение в звуковом ландшафте. Он показывал жестами: "Пригнись!" – когда над головой пролетало нечто с шуршащими, словно пергамент, крыльями. "Быстрее!" – когда плач Навки становился нестерпимо близким и тоскливым. "Стой!" – когда вой демона стихал, что было страшнее самого воя.
Бабка Агафья шла рядом, ее глаза, полные древней мудрости и страха, не отрывались от Следопыта. Она понимала. Она знала легенды глубже других. Она знала, что Лясуна нельзя убить, нельзя прогнать. С ним можно только договориться. На его условиях. Ценой. Но как, без голоса?
***
Тишина, ставшая их тюрьмой и щитом одновременно, давила на грудь, как камень. Каждый шаг по враждебным тропам отзывался болью в немых глотках и страхом в глазах. Плач Навки преследовал их, как тень, вой неведомого демона то приближался, то отступал, заставляя Следопыта резко менять направление, уводя группу в непролазные заросли, где ветви царапали лица, цеплялись за одежду.
Бабка Агафья едва поспевала, ее дыхание стало хриплым и прерывистым, но она не выпускала руку Василя, чье лицо застыло в немой маске ужаса. Вера, прижимая к себе беззвучно плачущего ребенка, спотыкалась на каждом шагу, ее силы таяли. Никифор, с горящими безумием глазами, нервно постукивал тростью по стволам деревьев, и каждый беззвучный удар был укором, мольбой и угрозой одновременно. Михась брел, по-прежнему хватая воздух ртом, тщетно пытаясь издать хоть звук, его крепкое тело согнулось под тяжестью немоты.
Когда до Сторожевцев, по расчетам Следопыта, оставалось не больше часа пути, случилось неизбежное. Ребенок Веры, измученный холодом, голодом и страхом, зашелся в беззвучном, но отчаянном спазме плача. Его маленькое тело судорожно дергалось, лицо посинело. Вера в ужасе прижимала его к себе, тряся, пытаясь успокоить безмолвными движениями губ. Этот немой спектакль отчаяния стал последней каплей для Никифора.
Что-то в нем надломилось. Его трость, как бич, взметнулась в воздух и обрушилась на Веру, на ее ребенка, на пространство вокруг – немой, яростный жест полного помрачения. Он не бил их физически, но его тень, его безумная энергия, его немое проклятие, витавшее в воздухе, стали той самой нарушенной гармонией, той самой громкостью в мире тишины. И Лясуны явились снова. Не сгустки, а сама тишина сгустилась вокруг Никифора, обволокла его, как паутина. Он замер, трость выпала из его руки, не издав ни звука. Его глаза, полные безумия, вдруг расширились в немом вопле чистого, животного ужаса. Он поднял руки, будто отбиваясь от невидимых пауков, его рот открылся в беззвучном крике. Потом он просто рассыпался. Не в прах, а в клубящийся туман, который мгновенно поглотила все та же звенящая пустота. От Никифора не осталось ничего. Ни звука, ни тела, ни тени. Он был стерт.
Группа замерла в парализующем ужасе. Даже Агафья закрыла глаза, ее губы беззвучно шевелились в древней молитве. Следопыт встал между ними и местом, где исчез Никифор. Он поднял руку не в предупреждении, а в призыве.
«Стойте». Его серые глаза, обычно спокойные, горели сейчас внутренним огнем. Он смотрел не на чащу, а сквозь нее. И тогда он услышал. Не ушами. Глубже. Это был не звук, а присутствие. Холодное, древнее, бесконечно чуждое. Лясун.