– Да, на кого же?
Чувствуя, как дрожит нижняя губа, Мари-Энн крепко сжимает губы и до боли прикусывает кончик языка. А после, как солдат или, возможно, больше как инструмент или игрушка, она возвращается на праздник, слабо извиняясь перед отцом, когда тот находит её позже.
– Прости, папа.
Меня отвлекли.
Глава 8: Никаких запретов, и ни грамма за душой
Два часа ночи, два дня спустя, когда звонит её телефон.
Рик хочет знать, не хочет ли Мари-Энн встретиться с ним на улице Марше-о-Эрб. Выпить, да. Нет, он не пьян – пока – но собирается окончательно напиться. Страдание, как ей известно – ведь она отлично разбирается в пословицах – не любит одиночества. Как ты думаешь, зачем я тебе позвонил? Ответа нет.
Мари-Энн будет там через полчаса.
Небольшой, но роскошный бар, который выбрал Рик, снаружи неприметен и расположен в таком укромном месте, что премьер-министр страны может пить здесь совершенно спокойно. Он заказывает Бульвардье для себя и Френч 75 для неё, не спрашивая её мнения. Просто ставит перед фактом, и сейчас её это полностью устраивает. Точнее, она не придаёт этому значения – когда дело доходит до алкоголя, Мари-Энн непривередлива. В конце концов, она в любой момент может выбрать любой другой коктейль.
Рик снова говорит: в страдании важна компания. Да, именно поэтому она предпочитает пить в одиночестве.
Он смеётся. Ей действительно нравится его смех.
Они потягивают свои напитки, сидя на соседних барных стульях. Рик широко расставил ноги в узких джинсах и расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке. У Мари-Энн чопорно скрещены ноги в коленях, и ей приходится прислоняться к жёсткой металлической передней части барной стойки, чтобы держать равновесие. На ней короткое белое платье и того же цвета туфли-лодочки, волосы свободно ниспадают на спину. Нечестно было бы утверждать, что она оделась так не ради него.
– Скажи мне, от кого ты зависишь, – просит она без всяких предисловий. – В этой реальности.
– Ты умница, – отвечает Рик, долго глядя прямо перед собой, не встречаясь с ней взглядом.
«Ты знаешь ответ, Беттель», – с таким же успехом мог бы сказать он.
– Зачем бы тебе ещё быть здесь, – говорит Рик в реальности.
С хладнокровным выражением лица Мари-Энн водит кончиком пальца по тонкому краю бокала, на котором уже оставила больше следов от губной помады, чем на любом мужчине в своей жизни. Она могла бы ему возразить, оправдаться, придумать иную причину, но не хочет. Вместо этого она продолжает смотреть на своего босса – прямо, не позволяя себе отвлекаться, не теряя его из виду.
Во рту играет послевкусие джина.
Рик так и не сказал, зачем они здесь. Пускай его, очевидно, привело сюда желание – но какие ещё причины он скрывает? Он явно что-то скрывает.
Телефон начинает звонить в тот знаменательный, интимный момент, когда Рик повернулся к ней лицом, перестав наконец держать дистанцию. Мужчина ругается, лезет в задний карман – ему приходится поёрзать на стуле, чтобы добраться до него – а потом, даже не взглянув на дисплей, бросает телефон в её ещё почти нетронутый напиток, и алкоголь из стакана переливается через край, растекаясь по барной стойке.
Телефон замолкает. Мари-Энн смотрит на свой испорченный напиток комично широко раскрытыми глазами. Всё с тем же выражением изумления на лице она переводит взгляд на Рика.
Тот снова начинает ёрзать на своём месте, приближается к ней. Одна рука ложится ей на ногу, намного выше колена. Его большой палец касается чувствительной внутренней стороны бедра сквозь ткань. Другой рукой он обхватывает пальцами её затылок, беря целую прядь волос, обхватывая изгиб её черепа, удерживая. Это не нежное удержание. Это тяжело и отчаянно.
От кого ты зависишь, хотела знать Мари-Энн.
Единственный ответ, который она получает – это то, как Рик Миллер целует её. Его язык огибает её нижнюю губу так же мягко и в то же время крепко, как коснулся её бедра секунду назад. А после впивается в губы девушки так резко, словно хочет забрать себе не только её поцелуй, но и её всю – разум, чувства и, конечно же, тело.
У Мари-Энн перехватывает дыхание не из-за того, что она чувствует во рту – её уже целовали раньше, и, несомненно, некоторые справлялись с этим лучше – но потому, что он придаёт ей значение… Осторожно, но не нерешительно она прислоняется к нему, изгибаясь, чтобы дотянуться и зарыться пальцами в перед его рубашки, и пуговицы впиваются в подушечку её ладони, щёлкают по ногтям. Если это сдирает с её ногтей лак – значит, у неё останется ещё одно свидетельство, ещё один из тех следов, которые одни оставляют, а другие носят на себе.