Полиция прочесала всю партию, и радикалы превратились в руины и пепел. Сама Мари-Энн была на нескольких допросах. Она что-то знала? Она подозревала?
«Он много разговаривал по телефону, – отвечала она, – но я дочь другого премьер-министра, и это выглядело вполне естественно для меня».
Она не получала известий ни от кого из офицеров уже неделю. Возможно, её роль наконец-то сыграна. Выход со сцены направо.
Впервые с того утра в отеле Мари-Энн в гостях у родителей. Даже свой день рождения она провела в тихом одиночестве и не отметила ничем, кроме своих стихов и своего розового вина, босых ног и поношенной футболки. Но сейчас она сидит на кухне, где её мать печёт ржаной хлеб, а отец читает газету, не скрывая от неё первую полосу: «Задержан ещё один сообщник, на этот раз бельгийский хакер». Сеть расширяется. На данный момент в составе представлены как минимум четыре национальности. О Люксембурге говорит вся Европа.
И это можно считать заслугой Рика Миллера.
Если бы Мари-Энн хотела – могла бы попросить отца избавить её от необходимости постоянно ходить на допросы, отвечать на кучу вопросов, быть причастной к происходящему, ведь она уже официально отказалась от своих обязанностей и должности. Но девушка не делает этого. Месяц назад Артур Беттель прятал от своей дочери статьи об успехе её босса, решающего вопросы государственной важности; сегодня он их не прячет, ведь Рик не решает ничего.
Мари-Энн устала. В эти дни она много спит, совершает длительные прогулки, ездит на поезде за город – прочь, прочь, прочь. Она дошла до того, что купила собаку, которую может везде взять с собой – двухлетнюю шетландскую овчарку Веру. Девушка, конечно, не сама выбрала это имя, иначе оно не было бы тёзкой бывшей подружки Рика, балерины, но даже так эта чудесная собака облегчила Мари-Энн долгие вечера. Вера любит обниматься, она добрая, верная и любящая – редкие черты в любом существе, но больше всего в мужчинах.
Вера помогает Мари-Энн чувствовать себя живой.
Он не позвонил.
Чай, приготовленный её матерью, чёрный и горький, и Мари-Энн не особенно любит его, но пьёт, потому что это всё, что есть. Символично, чёрт возьми. Её мать месит тесто на кухонном столе, напевая. Двадцать лет назад это было бы утешением – дети ведь не очень много просят, хотя на самом деле нуждаются в большем, вдвое, втрое больше. Со взрослыми всё наоборот: они просят многого, а довольствуются половиной этого, третью – беглым взглядом.
Поднеся чашку к губам, Мари-Энн отпивает обжигающе горячую жидкость, не оставляя следов помады. Она в своём тёмно-сером свитере Prada, в обтягивающих джинсах, и это все маски, на которые у неё есть силы. Да и одежда на ней на самом деле только потому, что она не могла появиться здесь голой.
Она уже достаточно обнажалась не для тех людей, не так ли?
Его руки были сильными и тёплыми, а его пальцы широко расставлены, когда он ввёл два из них внутрь неё, прижавшись губами к её шее и груди.
Чашка Мари-Энн медленно опускается обратно на блюдце, слегка звякая твёрдой поверхностью о твёрдую поверхность. Через стол отец смотрит на неё.
– Посмотри на это, – говорит он, листая разворот в середине своего Luxembourg Weekly. Она тяжело сглатывает, пальцы сжимаются в кулаки на столешнице.
– Я бы не хотела.
– Очевидно, у тебя должно быть мнение по этому поводу, – продолжает Артур, не обращая внимания на возражения дочери.
Пальцы Мари-Энн сжимаются сильнее, ногти впиваются в ладони. Сегодня нет шансов, что лак на её ногтях облезет, так как пальцы обнажены. Она лишена всех своих масок.
– Почему же? – возражает она. Голос совершенно ровный, уверенный, холодный. Только руки трясутся, и чашка постоянно звенит о блюдце. Мать напевает громче.
Отец усмехается.
– Потому что ты замешана, Мари.
– Ты многое, папа, но не судья и не присяжные, – вставая, девушка случайно ударяется бедром о край стола, задевая чашку и расплёскивая её содержимое.
Мать задыхается и восклицает: «Мари-Энн!», а та продолжает:
– Оставь судить обо всём тем, кому доверена эта задача.
– Улики говорят не в твою пользу, девочка моя, – бормочет себе под нос её отец и прислоняется к стене, встряхивая газету.
Она смотрит на него.
Она видит свои бесконечные экзамены, дни и ночи над своими академическими статьями. Видит, как бесконечно пытается угодить ему, пытается быть достаточно хорошей, достаточно правильной и всегда упускает ту важную часть человека, которая сделала бы Мари-Энн человеком в его глазах. Член. Ну, по крайней мере, теперь она понимает, что хотя бы яйца у неё есть.