Снаружи наступает ночь, и Мари-Энн поворачивается спиной к огромному залу с телевизионными экранами во все стороны, установленными специально для этого случая. Залу, заполненному беспокойными политиками и жаждущими сенсаций журналистами, смешавшимися в единую возбуждённую и весёлую толпу.
Подсчёт достигает округа Дикирх, и радикалы лидируют с отрывом. Это последнее, что Мари-Энн слышит отчётливо.
Рик бесшумно подходит к ней сзади, заставляя вздрогнуть, и проскальзывает к окну рядом. Его красное вино – единственный акцент, отличающий их образы. Они оба одеты во всё чёрное – стандартные вечерние наряды с изюминкой. Её юбка с разрезом так напоминает его черноту его рубашки. Он делает глоток французского пино-нуар.
– Подготовь победную речь, Беттель, – говорит Рик, как всегда обращаясь к ней по фамилии. – У меня хорошее предчувствие.
– Ваши чувства ничего не сделают для исхода выборов, – ровно отвечает она, подносит ко рту бокал и отпивает белое, оставляя на ободке алые следы помады.
Краем глаза она наблюдает за ним. Хотя таблоиды твердят, что в настоящее время Рик Миллер встречается с американской балериной по имени Вера, сегодня он здесь один, без своего «плюс один». Как и Мари-Энн. Она прекрасно понимает, что есть вещи, которые так по-детски хочется держать при себе, никому не показывая.
– Последнее слово всё равно за жителями Люксембурга, – добавляет она.
– Разве ты не заметила, – со смешком отвечает он, – что жители Люксембурга говорят очень много слов в мою поддержку.
«Мою», говорит он. Не «нашу». Разумеется, для него это не общее достижение, за которым стоит работа множества людей. Нет. Только он, Рик Миллер, впереди всех, один.
Мари-Энн хмурится, наблюдая за его лицом. Да, есть вещи, которые он хочет считать исключительно своими.
При движении её платье раскрывает разрез вокруг левого бедра, слабое разноцветное сияние Люксембурга за окном играет на белой глади кожи, как на холсте, и глаза Рика внимательно следят за движением ткани. Впервые с тех пор, как её босс возглавил радикалов семь лет назад, Мари-Энн задаётся вопросом, что же происходит с девушками, которых выбрасывает Рик Миллер, когда они перестают быть ему интересны.
– Это так, но в нашу сторону, – она сознательно подчеркнула это слово, – прилетает и некоторое дерьмо. Впрочем, люди любят им разбрасываться.
Он смеётся, приподнимая бровь и расплёскивая свой пино-нуар по бокалу. Вино, привезённое для сегодняшнего мероприятия, по стоимости равно новому крылу для этого музея.
– Мы страна-производитель сельскохозяйственной продукции. Жители Люксембурга должны знать цену навозу, – его голос приятен, как и всегда, без лишней глубины, но и без напускной лёгкости. – И ты, кстати, тоже должна это знать, – глубокая нота, хрипотца, словно намёк.
Она пишет речи для этого голоса и прекрасно знает, какие слова, произнесённые им, попадают точно в цель. Однако она никогда бы не подумала, что «навоз» может быть одним из них.
Он пытается приукрасить себя – с опозданием понимает она, когда его телефон начинает звонить – в её глазах.
Рик смотрит на дисплей и, принимая вызов, поворачивается к ней спиной – так же легко, как она сделала это минуту назад по отношению к многоголосой толпе, и отходит, вновь оставляя её позади.
По правде говоря, вся суть сегодняшнего дня в том, что она уже подготовила победную речь для него.
Мари-Энн отдаёт полупустой бокал проходящему мимо официанту, а после идёт следом за Риком, возвращаясь в самую гущу событий. Вслед за Риком Миллером – это путь, по которому она идёт с тех пор, как ей исполнилось двадцать лет.
Что ж, по крайней мере, с тех пор её каблуки не стали звучать менее звонко.
Глава 3: Отчий дом – дом скорби
Вилла её родителей, построенная в начале XX века, пережившая падение аристократии и две мировые войны, возвышается над обожаемым туристами кварталом Грунд и является, по некоторым данным, самым дорогим частным зданием в Люксембурге – во многом благодаря изумительному виду на реку Альзетт. Главное здание расположено на краю участка, и сады отделяют его от резкого спуска. Мари-Энн хорошо помнит, как много времени она провела за чтением, прислонившись к стволу старого каштана, обозначавшего границу, которую ей нельзя было пересекать при прогулках. Там она была в двух шагах от падения вниз. В двух шагах от верной смерти.
Пройдёт какое-то время, прежде чем она осознает: неважно, на каком клочке земли она находится – она всегда в двух шагах от смерти.