Сейчас Мари-Энн находится в восточной гостиной, отец сидит напротив, а мать на кухне готовит кофе – несмотря на то, что вся вилла пропитана духом аристократизма, её хозяевам чужды замашки вроде штата слуг. Даже отцу Мари-Энн, столь консервативному во многих вещах. Он сворачивает газету, пряча статью на первой полосе о Рике Миллере, недавно возглавившем кабинет министров, будто пытаясь скрыть эти новости от своей дочери.
Как будто не она написала ту самую речь, на которую ссылается статья.
Прошло две недели с тех пор, как радикалы победили на выборах – две недели напряжённой работы, продолжавшейся от рассвета до рассвета, ночь за ночью, в то время как Рик, ставший самым молодым премьер-министром, которого когда-либо видел Люксембург, собирал свой кабинет и перетасовывал министерства. Газеты, радио и телевидение представляли собой коктейль из очарованности и сомнений – впрочем, вполне безобидный, ведь Роуз талантливо обращается с корреспондентами, держа их на коротком поводке, но оставляя немного свободного воздуха. В конце концов, свобода прессы должна быть видна невооружённым взглядом.
Сейчас Мари-Энн неожиданно ясно осознала, как постарели её родители. Артур Беттель в следующем году отпразднует восьмидесятилетний юбилей, и вся комната будто кричит об увядании. Дальняя стена, полная семейных портретов, старейший из которых относится к середине XIX века, угнетает помещение атмосферой ушедших времен, устаревших мировоззрений и конфликтов поколений. Как будто кому-то понадобилось увековечить в масляных красках эту тишину, которую сейчас не могут нарушить она и её отец. Тишину, которая сохраняется даже во время их разговоров.
Так и должно быть, когда вы говорите ни о чём, избегая того, что пролегло между вами – единственной темы, объединяющей вас, но в то же время превратившей вас в извечных противников.
Мари-Энн могла бы снова бунтовать, спорить, доказывать. Но она уже это делала – и к чему это привело?
Раньше, в её старом доме из детства, было по-другому. Прежде чем юная Мари-Энн начала пробиваться в политический мир, она, по крайней мере, ещё могла слушать, как отец говорит о своих мнениях и идеях. Это был бесконечный монолог – но ведь монолог всё же лучше тишины, верно?
Балансируя с большим посеребрённым подносом, её мать возвращается в гостиную. Останавливается в дверях, ожидая, что Мари-Энн встанет и поможет, и та делает это с пустым выражением лица, беря кофейник, чтобы снять самый тяжёлый груз с рук матери. Хотя, очевидно, она без труда принесла его из кухни сюда. Очевидно, всё это вопрос принципов.
Мари-Энн здесь – дочь. И она должна делать то, что от дочерей ожидают.
И, конечно, это не включает в себя построение карьеры, работы на оппозицию, ставшую правящей партией.
Поставив кофейник перед отцом, чтобы тот сначала налил себе, Мари-Энн возвращается на своё место так же тихо, как и вставала, ожидая, пока мать раздаст чашки на блюдцах, сахар, молоко, печенье. Поднос аккуратно ставится у стены за её стулом, а мать занимает своё место во главе стола, всегда отдаляясь от дочери и мужа настолько, насколько это возможно.
Идеальный макияж Мари-Энн скрывает её усталость – результат двухнедельной бессонницы и последнего получаса, проведённого здесь.
– Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься, Мари? – спрашивает Артур, наконец нарушая молчание, хотя мог бы и не делать этого. Налив себе кофе, он сразу делает то же самое для дочери и жены, как настоящий джентльмен. Губы Мари-Энн превращаются в тонкую нить. Он звал её просто «Мари» с тех пор, как она была малышкой. Как будто не позаботился узнать, что в её имени есть вторая часть, будто не принимал в его выборе никакого участия.
Впрочем, примерно так оно и было на самом деле – имя Мари-Энн выбрала её мать.
– Мне хотелось бы верить, что сейчас в моей жизни есть более интересные вещи, чем то, с кем я сплю, – отвечает она, не обращая внимания на дымящуюся чашку перед собой.
– Как грубо! – её мать кажется возмущенной.
Наступившая теперь тишина настолько прочна, что её можно было бы порезать ножом. Это заставляет Мари-Энн думать о поэзии Анис Кольц, её многочисленных стихах об отцах, которые ничего не дали своим дочерям, кроме собственных имён, и о матерях с грудью, которая не хочет давать молоко. Тот семестр был её любимым в университете. В том семестре её профессор говорил об агрессивном стиле Кольц, и тогда Мари-Энн спросила его, казался бы он агрессивным, если бы принадлежал перу мужчины? Потому что, читая и перечитывая собрание сочинений поэтессы, она видела лишь смелость говорить то, что думаешь и ощущаешь – смелость, которой до сих пор так часто лишают женщин.