Мари-Энн пробует его слова на языке так же, как вино. Это не новая Анис Кольц, конечно, но с той же непримиримой агрессией в тоне. Она задаётся вопросом, уже зная ответ, указал бы её старый профессор на это особое качество, если бы эта работы этого поэта были тогда включены в их учебный план.
Когда звонит телефон, девушка уже возвращается к дивану, стоящему под потолочным окном, сбрасывает тапочки и откладывает книгу, чтобы дотянуться до жужжащего устройства на журнальном столике. На дисплее появляется «Папа», и она тут же жалеет, что её работа не допускает такой вещи, как беззвучный или, ещё лучше, авиарежим.
Конечно, Мари-Энн могла его проигнорировать, как упорно игнорировала существование своих родителей последние две недели, с момента последнего инцидента на вилле. В конце концов, работа – такое удобное оправдание, независимо от того, верит её отец в то, что она делает, или нет. И тем не менее, сегодня она почти не работает.
Никаких оправданий.
«Никаких оправданий», думает она и принимает вызов.
– Говорит Мари-Энн.
– Мари, это твой отец.
Медленно она наклоняется, чтобы поставить наполовину полный бокал на специальную подставку – замысловатые края на металлической поверхности кофейного столика очень восприимчивы к всевозможным пятнам.
Этот диалог – война. Война принципов, снова и снова. Но Мари-Энн устала от сражений.
В тени поздних сумерек её дом выглядит почти неузнаваемым. Вот только дело в её доме – или в ней самой?
– Уже поздно, папа.
– Ты избегаешь меня, – заключает он. Её отец всегда был более проницателен, чем большинство людей; жаль, что она не унаследовала этот талант. Повернув голову, она смотрит на работу Шагала на противоположной стене. Мужчина улетает с женщиной в руках. Всё это смутно напоминает многих отцов Анис Кольц.
Естественно, она могла солгать.
– Я была очень занята на работе, – говорит Мари-Энн. Это значило: «ты не ошибся, но и я не лгу».
Наступает долгое молчание, которое можно резать и резать. Девушка смотрит на своё вино, но отказывается от него. Если начнёт пить сейчас – не сможет остановиться. Она делает не так много вещей, притупляющих боль, глушащих мысли, но алкоголь – стабильно одна из этих вещей. Секс справляется с этими задачами не в пример лучше, но сейчас она всё же больше пьёт, чем спит с кем-то.
Мари-Энн не знает, что ещё сказать. Отец всегда ненавидел её работу – это очевидно. Она уже собралась было добавить что-то нейтральное – может, признаться, что в эти выходные не работает и может завтра заехать в гости, но тут он говорит:
– Мари, ты пойдёшь со мной на парламентский Рождественский бал в этом году?
Она вздрагивает так сильно, что чуть не опрокидывает своё розовое вино, но ловит бокал, прежде чем оно успевает пролиться. Смотрит на свои бледные пальцы на прекрасном розовом фоне. Поверхность бокала слегка влажная и очень прохладная для кончиков пальцев. Мари-Энн вздыхает, ставит сосуд на место и откидывается на спинку дивана. Она больше не может держать себя в руках, но пытается суметь сохранить спокойствие.
За все годы её карьеры в политике отец ни разу не пригласил её ни на одно официальное мероприятие. За все годы его политической карьеры эта часть жизни Артура Беттеля была совершенно отдельной сферой, к которой не принадлежала его дочь. Теперь он хочет, чтобы они пошли вместе на ежегодный Рождественский бал – мероприятие, которое Мари-Энн никогда не посещала как гость, только как персонал, незаметно ожидающий за кулисами с распечатанными страницами и заметками на полях.
– Я была бы рада, – отвечает она. Над её головой из-за облаков начинают появляться звёзды, небо постепенно темнеет.
– У тебя нет других дел? – хочет знать он, её стальной, жёсткий отец с немного дрожащим голосом. Мари-Энн часто моргает, глядя на всё набирающий силу мрак за окном.
– Я ни с кем не встречаюсь, папа, – уверяет она его, понимая, что очень, очень запоздало отвечает на его вопрос из того дня за кофейным столиком.
– Я слышал, что Миллер был замечен с новой девушкой, – в свою очередь комментирует он; это слишком прямолинейно, он даже не пытается притворяться. Обычно отец выше, лучше этого. Хотя, может быть, и нет, и она просто возвысила его. Возвела на пьедестал. По правде говоря, не к такому ли отношению её отец всегда стремился?
В течение многих лет ходили слухи о Рике и Мари-Энн, и она до сих пор отвергает комментарии и насмешки как ревнивые сплетни. Но, если быть совсем честной, с тех пор, как её босс занял новый пост, Мари-Энн слишком много обращала внимание на то, что таблоиды назвали «сагой о Вере», и следила за статьями о бурном романе с неудовольствием.