– Меня не волнует, с кем связывается Рик, – отвечает она, отводя взгляд от звёзд над головой. Взгляд снова бесцельно бродит по квартире. Внезапно Мари-Энн чувствует себя почти голой в своей длинной поношенной футболке, которая даже не скрывает бедра и чёрные трусики. Нагой. Беззащитной.
Кому она всегда пытается соответствовать? Рику? Отцу?
– Даже если это ты, Мари? – спрашивает голос из трубки.
– Это не я, – говорит она и понимает, что в этом и есть вся проблема. Для неё.
Они болтают ещё несколько минут – светская беседа, ничего интересного или особенно откровенного – затем Мари-Энн вешает трубку и слегка дрожащей рукой тянется за своим розовым.
Её гостиная, её кухня, спальня в углу, обрамлённая тонкими волнистыми занавесками – вся её квартира вновь погружается в тишину.
Глава 6: Если хочешь это – значит, ты уже большой
В итоге свою речь Рик, конечно, не пишет. Действительно, смехотворная мысль – квалификация у него не писательская, а ораторская. Иначе зачем он держит рядом Мари-Энн?
Когда часы приблизились к полуночи, Рик продиктовал последнее слово, после чего она молча начинает упаковывать свой MacBook. Она думает, что это действительно то, ради чего он держит её рядом. Доказательства налицо, да? Пустые фужеры на столе, тарелки, кофейные чашки – они ни в чём себе не отказывали, пока она писала для него новую речь, пусть и с некоторым его участием. Так и должно быть. В конце концов, Мари-Энн и не пытается управлять страной вместо своего босса.
Хотя, по правде говоря, она думает, что смогла бы.
Она знает это.
Четверг – по крайней мере, ещё несколько минут будет он – и они сидят по разные стороны огромного дивана Рика в его квартире, оформленной в индустриальном стиле, в Кирхберге, недалеко от филармонии. Мари-Энн небрежно одета: белая рубашка Prada с рядом чёрных пуговиц спереди, чёрные джинсы и высокие каблуки, которые она, правда, в какой-то момент сбросила, подтянув ноги под себя так, что голые ступни торчат из-под задницы. Миллер наблюдает, как она собирается, и телефон легко лежит между его пальцами. Минуту назад мужчина писал в нём какой-то текст – достаточно короткий, чтобы она чуть не пропустила его, но всё же длинный настолько, что не заметить было невозможно. Новая девушка, наверно?
– Ещё вина, Беттель? – спрашивает он, доставая практически пустую бутылку итальянского красного, которую они распивали сегодня вечером. Это насыщенное, богатое вкусом вино. Вкусом и крепостью.
– Думаю, я не должна продолжать, – говорит Мари-Энн.
– Ты никому и ничего не должна, – кивает Рик и выливает содержимое бутылки в её бокал.
– Вообще я, пожалуй, должна попасть сегодня домой, чтобы выспаться.
Усмехнувшись, Рик ещё раз проверяет свой телефон, прежде чем бросить его дисплеем вниз на низкий журнальный столик. Теперь его руки свободны, и одной из них он расстёгивает две верхние пуговицы на своей чёрной рубашке, галстук которой был ослаблен несколько часов назад. Мари-Энн уже не скрывает, что смотрит на него. Ты никому и ничего не должна. Да, именно так он и сказал, её великий босс-оратор.
Конечно, она не обязана ему верить.
Нет, не обязана. А если поверит – это её собственный выбор. Её вина.
И пока Мари-Энн сидит, наблюдая за собеседником, он вглядывается в её лицо; она чувствует, что его взгляд ласкает её почти как физическое прикосновение – глаза, нос, губы.
– Почему ты не мой противник? – спрашивает Рик хриплым, глубоким голосом.
– Я не знала, что ты хотел бы этого, – Мари-Энн складывает руки на коленях, и её улыбка не выглядит довольной. Слишком ломаная, слишком острая, как и изгиб её бровей.
Его самый красноречивый ответ – смех.
– Боже мой, да ты уделала бы меня одной левой, – отсмеявшись, говорит он.
– Ты хочешь знать, почему я не политик? – девушка тянется к своему бокалу, подносит его к губам и делает глоток прекрасного дорогого Амароне. Рассеянно наблюдая за тем, как жидкость переливается в лучах ламп, она опускает руку обратно на колени, а ножка бокала мягко и беззвучно приземляется в складках её рубашки. Аккуратно и без происшествий.
– Ты была бы непревзойдённой, Мари-Энн.
Они знали друг друга десять лет: сначала как случайные знакомые, когда она была новенькой, а он – давним сотрудником, затем как начальник и подчинённый, а теперь – как премьер-министр и его спичрайтер. Тем не менее, Мари-Энн никогда не слышала, чтобы он хоть раз обращался к ней по имени, даже официальной его форме из двух частей. В глубине души она вспоминает, как отец пригласил её на парламентский Рождественский бал. Она вспоминает, как он говорил: «Мари, Мари, Мари». Всегда просто Мари. Половина того, кем она является.