Девушка качает головой, снова подносит бокал к губам и пьёт, на этот раз больше. Полный рот. Облизнув губы, она опускает руку с бокалом, но не до конца – так, словно не может решить, хочет ли она остановиться или выпить ещё.
– Быть непревзойдённым очень одиноко. Тебе так не кажется?
Пренебрежительно махнув рукой, Рик подтягивает одно колено и опирается на него локтем, возражая:
– То, что твой отец тебя не поддержит, не означает, что ты будешь одинока.
Губы Мари-Энн сжимаются в линию, её хватка на ножке бокала превращается в нечто дрожащее и почти болезненное. Все, кто имеет хоть какое-то отношение к политической среде Люксембурга, конечно же, знают, кто её отец. Точно так же все они должны отлично знать, как сильно тот жаждал сына, которого так и не получил. Он достаточно громко и часто говорил об этом факте. Тем не менее, Мари-Энн никогда не сталкивалась с мыслями окружающих по этому поводу, не слышала ничего оскорбительного, но и ничего поддерживающего. До этого момента. Это то, что думают люди? Что отец никогда её не поддержит?
Откашлявшись, она вытягивает ноги, босые и немного затёкшие, до лёгкого покалывания, наклоняется и ставит бокал с вином обратно на кофейный столик.
Чёрт, да что он может знать о её жизни и о её отце? Раздражение не удаётся скрыть полностью, и слова получаются слишком резкими:
– Ты действительно думаешь, что меня или ещё кого-нибудь в политике может интересовать какая-либо поддержка, кроме финансовой?
Конечно, Рик прекрасно видит её желание уйти в оборону – именно это кроется под раздражением. Её босс наблюдателен, и в этом он так похож на Артура Беттеля.
Мари-Энн неторопливо встаёт на ноги, пытаясь скрыть нарастающее волнение, нащупывает свои туфли ступнями и легко влезает в них. Она немного удивлена тем, что Рик не пытается с ней спорить, не пытается пробить её оборону. Вместо этого мужчина отступает в этом споре, медленно отталкиваясь от дивана, поднимаясь во весь рост, и встаёт рядом с ней. Пожимает плечами – похоже, это самый похожий на извинение жест в его репертуаре.
– Есть реальность, в которой мы все зависим от других, – произносит он негромко.
– Какая-то не либеральная реальность, – Мари-Энн сама удивляется выбранному слову.
Не заботясь о том, как близко они стоят друг к другу, Рик пробирается мимо кофейного столика, наклоняется и поднимает маленькую сумочку с пола – и когда она её уронила? – и протягивает ей. Их пальцы соприкасаются, когда Мари-Энн на автомате протягивает руку в ответ.
– А ты больше не работаешь на либералов, – хмыкает он. Как будто она нуждается в напоминании.
Они снова начальник и подчинённый.
Мари-Энн хочет сказать, что пришлёт ему черновик речи, как только вернётся домой, и будет ждать его комментарии и исправления, но вместо этого продолжает разговор с того места, где всё пошло не так.
– Может, я всё же твой противник, Рик.
Склонив голову в слегка ироничном жесте, он отступает в сторону и позволяет пройти. Мари-Энн идёт мимо него, и в том месте, где они оказываются ближе всего друг к другу – никаких вытянутых рук, никаких стен – он говорит:
– Ты сама выбираешь, от кого зависеть, Беттель, – голос Рика Миллера никогда ещё не был таким тихим и низким. Мари-Энн точно знает это, потому что изучала его, ведь это её работа. – Так что выбирай с умом.
В шаге Мари-Энн нет ни дрожи, ни колебаний. Она направляется в коридор и надевает куртку, обматывает шею тонким шарфом, поправляет волосы.
Остановившись в дверях, Рик хмуро смотрит ей вслед. Вот так он её провожает.
Глава 7: И я кусаю язык, когда думаю о плохом
Старый бальный зал на втором этаже Дворца Великого герцога, облицованный зеркалами, показывающими свой возраст тусклыми пятнами и царапинами, представляет собой целое собрание антикварной мебели и исторического декора от пола до потолка. Справа двери выходят на огромный балкон, с которого открывается вид на двор внизу. В свежем декабрьском воздухе – на прошлой неделе выпал снег, но небо сегодня чистое – запах традиционных картофельных оладий, которые ещё принято подавать с яблочным муссом. Он разносится из маленькой будки, отодвинутой в дальний угол – достаточно далеко от открытых дверей, чтобы дизайнерские платья вальсирующих дам не улавливали запах масла для жарки.
Мари-Энн, одетая в Prada haute couture, увидела своего отца в группе пожилых мужчин, которые сами больше не связаны с парламентом, но которых, тем не менее, приглашают каждый год на Рождественский бал парламента в знак признания их значительного вклада.