Он все ещё здесь как дома, словно на своём законном месте.
Она чувствовала это постоянно. С того момента, как они прибыли на красную дорожку, ведущую ко дворцу, где журналисты и фотографы сделали несколько их совместных фотографий и задали одни и те же вопросы, которые должны были заставить Артура Беттеля произнести слова «это моя дочь». До того неловкого момента, когда они застряли под омелой, и она ждала, чтобы её поцеловали в лоб, только для того, чтобы он заметил друга в толпе, и, сказав ей уже на ходу «не будь ребёнком, Мари», поспешил уйти туда.
Отец Мари-Энн принадлежит к этой среде больше, чем она, даже сейчас, когда из них двоих именно она работает здесь. О, ирония.
Несправедливость.
– Привет, – раздаётся у Мари-Энн за спиной. Она оборачивается и оказывается лицом к лицу с Риком, одетым в изящный чёрный костюм от Calvin Klein, в левом нагрудном кармане которого красуется сезонно красный нагрудный платок. Он кладёт телефон в задний карман и свободной рукой проводит пальцами по своим идеально уложенным волосам. Они стоят в трёх шагах от ветки омелы, и она почти физически ощущает взгляды стоящих неподалёку людей. Ни один из них не двигается. После того, как Мари-Энн помогла своему боссу написать речь для американского государственного визита, они вернулись к строго профессиональным, слегка прохладным отношениям. Она больше путешествовала в свободное время, он всё чаще бывал на разнообразных встречах. Они не ходили и не разговаривали каким-либо образом, который мог бы быть истолкован кем-либо, и особенно ими самими, как выходящий за рамки широко определённого рабочего контекста.
– Значит, сегодня его рука ведёт тебя.
Рик кивает в сторону группы пожилых мужчин на балконе, в центре которой веселится её отец. Они едят оладьи с яблочным муссом и пьют глинтвейн. Смеются, и их возбуждённые голоса часто переходят в весёлый крик.
– Если ты не зависишь от семьи, то на кого ты можешь положиться, верно? – отвечает Мари-Энн, ссылаясь на то, что Рик сказал той ночью. Она сама себе не может помочь, Мари-Энн, которая всегда, всегда себе помогает.
– Да, на кого же, – отвечает он так же скорее вопросом, чем ответом. Словно подталкивая к чему-то. Провоцируя.
Мари-Энн хмурится.
Снаружи на балконе отец обращает на неё внимание и поднимает руку, осторожно машет. Это значит «подойди». И она, помня, что сегодня вечером держится за его руку, подчиняется. Вежливо улыбаясь – не более того – Рику, Мари-Энн улавливает шум его телефона, жужжащего в кармане, под её собственное тихое «прости». Смотрит, как он роется в поисках телефона с мрачным выражением лица, прежде чем полностью повернуться к дверям, ведущим на балкон, и наконец уходит.
Остальные мужчины отступают, когда она приближается, позволяя подойти прямо к бывшему премьер-министру и послушно встать рядом с ним, улыбаясь наигранно. Вынужденная, но доведённая до совершенства улыбка. Никто не замечает подвоха. Её отец, конечно, тоже. Он не прикасается к ней, просто остается статуей, памятником уравновешенности и отстранённости слева от неё.
– Ты должен гордиться своей дочерью, Артур, – говорит кто-то. – Она хорошо справляется.
– Да, – говорит он, и Мари-Энн не знает, что делать с этим словом. Артур Беттель ни разу никак не показал, что гордится своей дочерью. – Единственный вариант, в котором она могла бы стать лучше – это если бы мы назвали её Марк-Антуан.
Он смеётся. Её отец смеётся. Он имеет в виду, что мужчины справляются с такой работой лучше, чем женщины.
Мари-Энн смотрит через окна на бальный зал внутри – туда, где люди танцуют и едят маленькие закуски из маленьких тарелок, пьют шампанское из высоких бокалов-флейт. Всё золотое, красное и зелёное. Всё сверкает и переливается. Запах оладий вызывает тошноту. У дальней стены она замечает движущуюся тень и видит, как Рик спешит, почти бежит к выходу, всю дорогу прижимая телефон к уху. Она видит его и в то же время нет. Она сейчас ничего толком не видит.
Отец рассказывает одну и ту же историю с тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы понимать слова – около двадцати пяти лет назад. О том имени, которое он дал бы своему наследнику и сыну, если бы Мари-Энн не вышла неправильной и негодной.
Марк-Антуан.
Мари-Энн.
Мог бы Артур Беттель называть Марка-Антуана просто Марком? Она сомневается.
Ничего не говоря, Мари-Энн проталкивается сквозь небольшую толпу мужчин, которые всё посмеиваются. Она уходит, не оправдываясь, не заботясь о том, что может быть грубой, неуместной или неблагодарной – потому что, по его словам, она уже такая. Девушка направляется к дверям, отступая назад как раз вовремя, чтобы увидеть спину Рика, удаляющегося вниз по лестнице за тяжёлыми двустворчатыми дверями, ведущими в фойе. Не в силах бежать на шпильках, Мари-Энн пересекает танцпол торопливым маршем, но достигнуть вершины лестницы вовремя не успевает. Он ушёл. Ночь забрала его, и она осталась одна, недоумевая – откуда Рик узнал то, что имел в виду, когда спросил: