Он замолчал и дальше ехал, не говоря ни слова.
Лес закончился.
Дорога пошла через большое, потонувшее во мраке ночи, поле, виляла как пьяная, но зато хорошо укатанная, без ям. Фолк прибавил скорость. На одном участке дороги они чуть было не столкнулись с брошенной кем-то разбитой телегой, без задних колес.
Черное звездное небо висело над полем, бездонное.
Спустя полчаса, Фолк вывел машину, на выложенную плоским камнем, дорогу. Недалеко впереди горели огни захолустного поселка и оттуда изредка доносились протяжные паровозные гудки.
Фолк остановил машину, повернулся к майору и сказал:
— До поселка не повезу, майор. В таком наряде на машинах не разъезжают.
— Это, да, — он не торопился вылазить в ночь, словно чего-то ждал: — Может все, таки со мной, а?
Фолк не ответил.
— Чтож. Тогда прощайте, майор, — они пожали друг другу руки: — Желаю вам найти своих друзей, и еще. Постарайтесь не пустить себе пулю в лоб. Это за вас другие сделают.
Он открыл дверцу и вышел в темноту.
Фолк смотрел в спину уходящего майора Краса, пока тот не вышел из света фар и окончательно не растворился во мраке ночи, после чего, развернул машину и погнал ее, в обратном поселку направлении, по каменной хорошей дороге.
До Ясной Гавани оставалось не более трех часов пути.
Глава шестая
Ясная Гавань
До рассвета оставалось часа полтора.
Фолк стоял у барака, где жил Сенчин, в нескольких шагах от первого подъезда, через узкую брешь в зелени кустарника, смотрел на одинокую тень под окном Тосии Вак.
Человек стоял, прислонившись к стене.
Не сводя глаз с человека под окном, Фолк достал из кармана своего черного пиджака, длинный охотничий нож. Он наблюдал за часовым уже минут тридцать, выжидая удобный момент.
Не в одном окне, выходящем во двор, не горел свет. Со стороны улицы, из-за угла, слабо светит фонарь на высоком столбе, создавая широкую бледную полосу света, иссеченную кривыми тенями, растущего у тротуара, ветвистого тополя.
Вот человек повернулся к окну и трижды тихо стукнул в стекло, потом еще два раза. Звякнув стеклом, окно над человеком открылось, и негромкий, раздраженный, мужской голос, спросил:
— Чего тебе?
— Джок, дай зажигалку, а то моя сдохла.
— Чтоб ты… На, держи, и оставь себе.
— Скажи Грисму пусть сменит меня.
— Грисм занят.
— Ну, конечно, занят. Пусть сменит.
— Скажу.
Окно закрылось.
Ветер усилился, качал ветки деревьев, шуршал листьями и где-то на крыше гремел оторвавшейся жестянкой.
Фолк, глядя на фигуру у окна, вышел из-за кустарника и, оставаясь в густой тени, начал приближаться к часовому. Тот пытался зажечь зажигалку — искристые вспышки высвечивали из темноты его нос и папиросу, зажатую в зубах. Когда огонек, ослепительный в темноте, вспыхнул, человек поднес его к лицу, раскуривая папиросу, окутался табачным дымом и увидел прямо перед собой лицо Фолка.
В то же мгновение, длинное лезвие ножа с хрустом пробило часовому горло, и вышло из затылка.
Фолк аккуратно положил, бьющееся в конвульсиях тело на землю, наступил ногой на упавшую в траву, и продолжавшую гореть зажигалку. Постоял, дав своим глазам снова привыкнуть к темноте, после чего, встав на покойника и, подогнув колени, постучал в окно — три и два раза.
Теперь окно распахнули рывком.
— Ос, ты болван!..
Фолк молниеносно распрямился, одной рукой схватив говорившего за плечо, а другой ударив ножом под нижнюю челюсть высунувшегося.
Через несколько секунд, ухватившись за низ оконной рамы, Фолк рывком подтянулся на руках и, опираясь на убитого и стараясь не шуметь, быстро забрался в темноту комнаты Тосии Вак.
Прислушался.
Из дальнего конца квартиры, слева, доносилось до него, слабое бормотание, а из щели под дверью, проникал в комнату слабый свет. Он убрал нож в боковой карман пиджака и достал, из висевшей под ним на поясе кобуры, пистолет. Вытер мокрые липкие пальцы, о занавеску, выглянул на улицу и, убедившись, что там по прежнему тихо, решил уже двигаться к двери, когда услышал слева тихое мычание — стон.
Звук повторился.
Держа пистолет перед собой, Фолк левой рукой нащупал мычавшего, выдернул изо рта того тряпку-кляп и тихо спросил:
— Тосия?