— А я, что? Я ничего, — говорил старик, успокаиваясь: — Подожду. А еже ли обществу послужить, так я с радостью, готов. И опыт у меня — жизненный, большо-о-ой.
И бывший генерал Еже Сум отдал солдату его пустой уже, котелок, с брякнувшей в нем ложкой, кутался поплотнее в шерстяную шаль, и поглядывал через костер, на солдата.
Ночь — тихая, молчаливая, готовилась к рассвету.
Прошло меньше года.
Смолкли пушки.
Тосия Вак вернулась к себе в комнату, а вскоре вернулся и ее сын.
От веселого юноши не осталось и следа. Перед ней предстал взрослый, немногословный мужчина. Как другой человек, будто выгорело в нем все, что давало радость и прежнюю легкость в общении. Сутулый и худой, с недоверчивым взглядом холодных глаз, он произнес при встрече — мама, и она обняла его, долго не отпускала — без истерики, без слез.
Сын стал жить в прежней своей комнате на втором этаже, где год назад жил Сергей, ходил как тень — нелюдимый, молчаливый. Словно жгла его изнутри, невидимая ей боль, не давая о себе забыть.
Прошло много времени, и вот однажды сын рассказал матери, вдруг, когда они сидели в ее комнате, пили чай. Рассказал ей об эшелонах.
Рассказал, как стоили железную дорогу вместе с другими заключенными, и эта дорога вела к старым заброшенным шахтам.
Многие умерли на этих дорогах — падали лицом в гравий и оставались лежать. А потом, по готовой ветке железнодорожного полотна, стали проходить товарные поезда с вагонами для скота, и он видел человеческие лица, выглядывавшие сквозь решетки из световых узких окон и высунутые махающие руки.
Вскоре эшелоны эти возвращались, уходили назад, туда, откуда пришли, но в окнах уже не было лиц, а была лишь мертвая пустота.
Он так и сказал ей:
— Мертвая пустота.
Тогда Тосия рассказала сыну о пришельцах, о Сереже, Михаиле и Светлане.
Говорила тихо, и лицо ее становилось иногда задумчивым, иногда мечтательным. Спросила сына, не будет ли он против гостей?
Тот был непротив.
Стал приходить Эвол Кюмо с женой — худой веселушкой, с колючим недоверчивым взглядом. Звали ее Гояла.
Она знала о пришельцах от мужа и всегда, когда речь заходила о них, всплескивала руками и говорила восхищенно:
— Надо же, и они тоже люди! Кто бы мог подумать. Они, наверное, хорошие люди, правда, Эвол?
И Гояла всегда показно ухаживала за мужем, спрашивая, что-нибудь, вроде:
— Тебе положить еще кусочек, дорогой?
Или:
— Может еще чаю, дорогой?
В ее глазах загорался лукавый огонек, обращенных к Тосии невыразительных глаз.
Говорили о всяком.
О сократившихся зарплатах, митингах и о больнице, в которой Тосия и Эвол много лет проработали вместе.
И Эвол, вдруг, ни к кому не обращаясь, говорил:
— Мирные берега… Где они?
Перед лицом Сергея, за стеклом гермошлема скафандра, медленно плыла плоская стальная балка опорной фермы. Держась за нее, он толкал свое тело в неповоротливом скафандре дальше в темноту проема, между жилыми комплексами, увеличивая расстояние до входного шлюза.
Справа в отдалении, на плоской посадочной платформе для «Торов», светил яркий белый фонарь. Внизу под Сергеем, метрах в десяти, проплывала серебристая стена второго жилого комплекса, с обращенным в его сторону овальным иллюминатором, за которым в матовом приглушенном свете, виднелся длинный стол и белые кресла с высокими закругленными спинками.
Фонарь освещал все вокруг — ферму, внешние стены обоих комплексов и от его белого света, белые перчатки скафандра, казалось, сами источают свет.
Там, куда не проникало наружное освещение, лежали черные непроглядные тени, будто начало глубокой пропасти.
За Сергеем по страховочной штанге — круглой и блестящей трубе, тянулся трос со стальным карабином. Сенчин двигался медленно, скафандр словно упирался, противился его движениям.
«— Сегодня все получится,» — думал он: «— Сегодня — День пробуждения.»
Он подтянул за собою трос, отстегнул карабин и, переставив его на следующий участок страховочной штанги, опять зацепил. На звезды позади себя он старался не смотреть.