Голос Роберсона тут же отозвался в эфире:
— Ну, что ты, родной. Роберсон же — известный кретин.
Вяземский довольный, улыбнулся, но ничего не сказал.
— Ноги начинают мерзнуть, — произнес Грассо.
— Прибавь обогрев.
— Уже на полную. Да и вообще быстро остываю.
— На базе разберемся с твоим скафандром. А лучше Степану заказать, чтобы новый привез. Пока терпимо?
— Нормально, — ответил Грассо.
— Тогда не ной. Ты проникся тем, где мы с тобой? По этим коридорам ходили строители планет и звезд!
— Проникся уже.
Вяземский неожиданно остановился, повернулся влево, шагнул к стене.
— Есть что-то, — сказал он.
— Что? — спросил Грассо, но через секунду, осветив стену, где остановился Вяземский, увидел сам.
Белый свет прожекторов высветил перед ними, часть стены, на которой можно было разглядеть узкие, шириной в пять миллиметров, тонкие прорези, образовывавшие, ни то рисунок, ни то узор — прямые, изломанные линии. Линии эти шли пятью рядами, и в длину имели не больше четырех метров.
— Так, так, так, — протянул Вяземский: — Уже что-то.
— Как вырезанные, — сказал Грассо.
Он, чуть присел, чтобы свет прожектора осветил глубину линий.
— Глубокие, Вася. Не вижу отражения внутри.
— Не могу толком рассмотреть, — произнес голос Роберсона: — Ага, теперь вижу.
— Глубину прорези можно проверить. — Вяземский присел, поставил на пол ящик-лабораторию, открыл крышку и недолго покопавшись в отделениях для приборов, распрямился, держа в руке короткий, стального цвета цилиндр лазерного щупа: — Сейчас выясню.
— Подожди выяснять, — сказал ему Роберсон: — Может это… Ну не знаю.
На какой-то миг Вяземский застыл в нерешительности, хмыкнул, поднял руку с щупом к линиям на стене. На маленьком экранчике цилиндра зажглись красные, яркие цифры.
— Сто пятьдесят два метра! Ого! Зачем, знать бы. Ослаблять конструкцию…
— Все-таки полез туда, — произнес в эфире Роберсон: — Руки тебе оторвать.
— А тебе язы-ы-ык, — ответил Вяземский, двигая лазерным щупом вдоль прорези: — Глубина одинаковая по всей длине.
Грассо молча следил за рукой напарника. Бело-синяя перчатка Вяземского с зажатым в ней цилиндром, скользнула вдоль линии, до самого угла рисунка, замерла и плавно пошла вниз и влево по линии.
— Вася, подожди, стой, — слова Грассо словно застряли у него в горле, он закашлялся.
И тут произошло.
Вяземский не смог бы объяснить возникшее вдруг чувство. Словно его что-то просветило насквозь, как прозрачное стекло. Как будто включились невидимые прожектора. Он пожалуй, назвал бы это «вспышкой» и «просветили». И в этой «вспышке» непонятно чего, но явственно, до потрясения всего внутреннего существа, они замерли, застыли.
Полная растерянность и беспомощность.
Это длилось всего секунду, которая показалась обоим бесконечно долгой, тяжелой, унылой, как предсмертная тоска.
Также внезапно все кончилось.
Вяземский резко отдернул руку, повернулся к Грассо, цилиндр лазерного щупа выпал из его руки на черный пол и покатился в сторону.
— Ты это, э-э-э, слышал?
— Да, — ответил Грассо.
— Что у вас там? — спросил голос Роберсона.
За стеклом «забрала» в свете прожектора скафандра Вяземского лицо Грассо казалось бледным, пергаментным.
— Что-то изменилось, — ответил Вяземский: — Лазерный луч вызвал… Не могу это объяснить. Ни звук, ни свет. Какое-то…Ого! Температура «Кольца» начала повышаться. Может приборы врут?
— Уходите. — Голос Роберсона стал жестким, требовательным.
— Вася, уходим. — Грассо протянул к Вяземскому руку.
И пришел звук.
В окружающем вакууме звук передаваться не мог, он пришел от пола, через ноги, сотряс их тела низким, продолжительным колебанием. Это было похоже на зов трубы — уныло и долго.
И тогда они побежали.
Брошенные на пол переносные лаборатории, остались валяться в темноте коридора.
В эфире, перекрывая звуки дыхания Вяземского и Грассо, послышался нарастающий шорох и шум радио-помех и сквозь них продрался, казалось, из далека, голос Роберсона:
— Говорите, что у вас происходит, картинка…Мы слышали…Уходите, от…
И все.
Голос начальника «Базы-1» пропал, а вместе с этим и Вяземский и Грассо перестали слышать друг друга.
Они старались бежать, но бег в скафандрах был медленным и неуклюжим, как случается во сне — скафандр под собственным внутренним давлением воздуха словно сопротивлялся движению людей, стремился принять положение покоя.