Вяземский перчаткой стер со стекла гермошлема образовавшийся иней, видимость лучше не стала. И холод. Словно окружающее высасывало из скафандра тепло и жизнь.
Зубы Грассо выбивали мелкую дробь. Его неисправный скафандр грел гораздо хуже, чем скафандр Вяземского.
Два мощных, сокрушительных удара сверху, «Скат» накренился вправо, почти перевернулся, но Грассо все-таки удалось вернуть машину в нормальное, горизонтальное положение.
— Проскочим, Нико. — Вяземский вцепился в ручки кресла: — Только выведи.
Он вспомнил, как еще на «Страннике» прощался с женой.
— Вася, будь молодцом, — говорила она ему тогда: — Никуда не лезь.
— Не раскисай, Галчонок. Ты же меня знаешь.
— Знаю…
«— Галя,» — подумал он, в груди защемило недобрым, объявилось предчувствие беды: «— Подруга, моя, бедная моя…»
Он всегда называл ее так. Галчонком.
— Мой с, ска-афандр скоро с, сдохнет, — произнес Грассо: — Ног почти не чувствую.
— Потерпи, Нико, кажется дальше, чище пойдет.
Она будет ждать радио связь с базой, будет ходить из угла в угол, не находя себе места. Они вообще никогда не расставались надолго. Так сложилось. Вспомнилась ему фотография, что висит в их каюте у иллюминатора — он в дурацких зеленых шортах, она в оранжевом купальнике с букетиком полевых цветов, а за ними поле — дикое, заросшее ковылем и полынью.
«— Галчонок. Я обязательно к тебе вернусь.»
Серия глухих ударов откуда-то сверху бросила машину вниз. Что-то со скрежетом лопнуло.
— Все-таки про-о-оп, пустил, — изрек Грассо.
В бушующей белой мгле за иллюминаторами свет прожекторов, то мерк, то вновь озарял бурю.
«— Дело кислое,» — подумал Вяземский.
Вяземский, несмотря на исправность своего скафандра, уже дрожал от холода и, представив, что испытывает напарник, ужаснулся.
И тут, как в сказке, «Скат» вылетел на чистое, прозрачное пространство, оставив белое безумие, позади себя. Белые смерчи вдруг сменились чистым звездным небом Ледяной, внизу потянулись вечные истрескавшиеся льды.
Теперь «Скат» шел без дрожи, спокойно, но сильно накренившись на левый борт.
— В, Ва-ася, в, вы-ырва-ались, — громко произнес Грассо: — Впереди — чист, то-о.
— Я же говорил — вырвемся. — Вяземский постарался непринужденно рассмеяться: — Нико, нас найдут! Степан уже в пути — это точно!
Он постоянно двигал внутри ботинок скафандра пальцами ног, чтобы те окончательно не окоченели.
Вяземский пристально, с возросшей надежной всматривался в черноту за иллюминаторами, ожидая увидеть маяк встречной машины.
Спустя минут двадцать, когда ледяные гейзеры остались далеко позади, Грассо сказал ему:
— Энерге-ет, тике конец. Д, долго-о не про-отянет. Дож, жигаю, топливо и с, сажусь.
Еще двадцать минут полета — бег от смерти, и вот, Нико Грассо повел «Скат» по пологой кривой спуска, вниз.
Никаких признаков встречной машины видно не было. В этой мгле их одинокий полет вел последние минуты.
С трех тысяч метров они снизились до сотни.
— Ни-че-его-о нне ви-ижу. Стекло з, запо-оте-ело.
Вяземский, глядя на приближающуюся ледяную поверхность, не ответил.
На экране заднего обзора, следом за ними наползал медленно серый туман.
На круглом маленьком экране показаний высоты быстро сменялись светящиеся желтым, цифры — тридцать один…. двадцать восемь….двадцать…
— Слишком б, быстро-о! — закричал Вяземский.
Внизу, в лучах белых прожекторов неслись, сверкая мириадами цветных искр, уродливые ледяные наплывы — бело-серые, плоские.
Десять метров!
«Скат» резко снизил скорость, задрал к верху нос и людей с силой бросило вперед — натянулись страховочные крепления удерживающих скафандры в креслах, все стихло.
И словно убитый выстрелом зверь, «Скат» рухнул на свое металлическое брюхо с грохотом, лязгом, скрежетом.
От удара у Вяземского лязгнули зубы, голова мотнулась так, что больно хрустнули шейные позвонки. Прикушенный язык наполнял рот кровью.
«Скат» замер, затих.
Вяземский автоматически проверил показания приборов — энергия снизилась до тридцати процентов.
В темноту кабины, сквозь стекла иллюминаторов, лился яркий призывный свет маяка.
Он постарался повернуться к Грассо, но удержали страховочные застежки кресла. Минуту Вяземский пытался, уже потерявшими от холода чувствительность руками, расстегнуть их, и когда ему это удалось, повернулся, посмотрел на Нико.
В гермошлеме слышалось лишь тихое лихорадочное бормотание Грассо, стекло его гермошлема, белое от инея внутри, было совершенно непрозрачно.