— Вы ненормальный? — В лице Светки появилось выражение вызова: — Или вы уходите по-хорошем, или мы позовем полицию.
— А-а, полиция, — протянул равнодушно гость: — Это ни к чему.
— Он офицер, — произнесла Тосия Вак и Сергей услышал металл в ее голосе: — Наверное, капитан? Не ошиблась?
Гость удивленно посмотрел на нее, ухмыльнулся и ответил:
— Кхм. С сегодняшнего дня — майор. Что, сильно заметно?
— Мне да.
— Ого! — Это Мишка.
Горин даже задержал руку с бокалом на пол-пути ко рту, но все-таки донес его.
Эвол и Ланина молчали.
— Странник. Земля, — отчетливо произнес гость: — Вам это о чем ни-будь говорит?
У Сенчина от услышанного перехватило дыхание.
«— По башке, — подумал он: — А там, видно будет…»
— Говорит, — произнес Горин.
Он в упор смотрел гостю в лицо.
— Это нам ни о чем не говорит, — выговорила Светка и было видно, как в ее взгляде страх и ненависть борятся друг с другом: — Пошел вон!
Горин махнул на нее рукой, был уже сильно пьян, сказал:
— Он знает, и он здесь. Оди-ин. Мы не арестованы. Нас бы с радостью взяли за шиворот.
— С радостью. — Гость вытер ладонью вспотевшее лицо, его знобило: — Хотел выяснить. Все ли знают предмет разговора.
— Все, — ответил Мишка.
Сенчин стоял за спиной незнакомца, глядя на его коротко стриженную голову, черные волосы «ежиком».
— У меня к вам, э-э…. дело.
— Какое? — Глаза Мишки прищурились.
Гость сказал:
— Я ведь поначалу, как думал? Ворвусь, всех мордой в пол. С наскока. Хм. Дело обычное. Надо же. Вот так просто пришельцы ходят на работу, гуляют, встречают друг друга на вокзале. Меня встречать некому. Я пришел потому, что хочу уйти с вами. Все равно куда. Если возьмете меня, конечно.
Мишка откинулся на спинку стула, сказал:
— Не тайное общество, а проходной двор. И что? Так сильно припекло? Сослуживцы подсиживают или провинились чем?
Щеки офицера покраснели от вина, взгляд блестящих глаз затуманился и он заговорил, как в бреду:
— Они всегда жрали друг друга. Всегда, но сейчас все станет намного хуже. Месяц, два… И начнется бойня. Опасные животные. Я сделал это, я там был. Как один из них. Да, я стал одним из них. Один выбор — уйти. Навсегда. Как можно дальше отсюда. С вами.
Мишка пьяно усмехнулся во весь рот и заявил:
— С нами получится достаточно далеко.
Все произошло быстро. Резким движением руки, наотмаш, Ланина с силой залепила гостю звонкую оплеуху, размахнулась, что-бы ударить второй раз, но Тосия Вак схватила ее за запястье, потянула к себе.
Незнакомец никак не среагировал.
Только голова мотнулась.
— Что, совесть заела? — Светка с искаженным ненавистью лицом, пыталась встать, но Тосия Вак удерживала ее: — Сбежать захотел? Гад, рожа офицерская, мразь! — слезы потекли из широко раскрытых глаз Светки: — Гады, какие-же вы, все — гады. И не надейся, не отмоешься — никогда!
Часть вторая
Путь в бездне
Глава первая
«Странник». На орбите Тверди. Ганс Вульф
Он давно перестал вести счет времени — месяцы и годы слились воедино, в бесконечную унылую и бессмысленную дорогу, казалось уходящую в бесконечность.
Он даже иногда забывал собственное имя, как сегодня — захотел вспомнить и не смог, и не сколько минут сидел в ступоре, глядя в иллюминатор и пытаясь отыскать в памяти эти, казалось бы привычные, вросшие в его собственное «я», два слова.
Ганс Вульф.
Ганс Вульф — так его звали.
Одиночество — страшное, удушающее, породило страх — леденящий, безотчетный, а страх привел за собой ненависть. Ко всему. К пустым, безлюдным коридорам корабля, к Планете, неторопливо вращающейся в двух тысячах километрах от звездолета, в безнадежной, как кандалы связке — Планета-«Странник». Этот, обреченный на вечность танец, сводил Вульфа с ума. Он ненавидел Планету, ненавидел ее горные хребты и отсвечивающие на солнце океаны, ненавидел медленно плывущие в ее прозрачной атмосфере, бело-голубые завихрения циклонов.
Странное, двойственное чувство владело Гансом, ненавидя Планету, он с радостью оказался-бы сейчас на ней, там, где светило солнце или бушевала гроза, где происходило движение и жизнь.
На звездолете жизни, кроме Ганса Вульфа, не было.
Он знал, что обречен на смерть в этой своей удобной огромной тюрьме, без надежды на помилование или побег.
В прочем, на побег он еще мог, хоть и слабо, но рассчитывать.
Его заточение началось с Того Дня.
Вульф так и называл тот день, особо выделяя его в своей жизни, как роковую красную черту — Тот День.