Склим удивленно вскинул брови.
— Привет, — сказал он.
— Отойдем в сторону, — произнесла Ланина и стала выбираться от буфета в сторону, на свободное от людей место.
— Не слишком ли молодая, господин под лейтенант? — насмешливо спросила Толстая Ща: — Разобьет она вам сердце.
— Племянница, — объяснил ей Склим.
— А-а… Я так и поняла. Следующий!
Он подошел к окну, где его дожидалась Светлана, поставив у ног свой чемоданчик.
— Здравствуй, Склим.
Он не увидел на ее лице привычную приветливую улыбку. Казалось, что Светлана сильно чем-то расстроена.
— Здравствуй и ты, радость моя, — и понизив голос, почти до шепота, добавил: — инопланетная.
Она никак не отреагировала на его юмор.
— Собралась, куда?
— Я уезжаю, Склим.
— Куда это?
Она упрямо мотнула головой, сказала:
— Сергей тебе все объяснит, — она немного помедлила, спросила: — Карандаш и бумага есть?
Склим достал из нагрудного кармана полицейского мундира служебный блокнот и маленький грифельный карандаш — протянул ей.
Он смотрел на ее лицо и ему казалось, что Светлана сейчас расплачется.
Ланина отвернулась к окну, писала в блокноте, положив его на пыльный подоконник.
Склим смотрел на нее, терпеливо ждал. Ему было видно как она пишет в блокноте широким размашистым почерком, незнакомыми Склиму буквами. Он огляделся по сторонам и, приблизившись к Светлане, прикрыл ее собой от любопытных глаз.
«— Вот дуреха,» — подумал Склим: «— По, своему пишет.»
Он усмехнулся.
Забавным показалось ему то, что вот так — просто в этом железнодорожном вокзале среди обыденности и серости повседневной жизни, стоит у окна инопланетянка и пишет письмо. И никто о таком даже помыслить не может.
Раздался протяжный унылый паровозный гудок.
Беспокойная толпа у буфета дрогнула — люди, толкаясь, устремились к выходу на перрон.
Ланина заложила карандаш в блокнот и вернула его Склиму, взяла чемоданчик в руку.
— Я там все объяснила. Написала еще дома, но… Не о том. Прощай, Склим. Передай это Сереже и скажи ему, скажи, что… — она на секунду задумалась, произнесла: — Мне надо ехать. Пока.
Отвернулась, скрывая выступившие слезы и быстро зашагала к выходу из зала ожидания. У самих дверей она оглянулась и Склим увидел ее улыбку.
Ушла.
Паровоз дал второй сигнальный гудок, человеческая суета у вагонов приобрела чуть, ли непанический характер — люди лезли в двери вагонов с криками и руганью, задирали повыше свои чайники и бидоны.
Он смотрел через окно на перрон, пока не прозвучал последний, третий гудок, потом, держа в руке сверток с пирожкам, вышел из вокзала.
Склим встретил Сенчина вечером в сквере — поджидал его после работы.
Секретные мероприятия в порту уже две недели, как завершились и Сергей снова работал, как и прежде.
Они поздоровались.
Склим сказал:
— Отойдем, есть дело.
Вечернее солнце отбрасывало длинные косые тени кленов, светило в лицо.
Они сели на скамейку возле железного стенда с обрывками старых объявлений и приклеенными листами свежих газет.
Редкие прохожие, не обращая внимания на Сергея и переодевшегося в штатское Склима, шли мимо.
— Случилось, что? — Сенчин был одет в синий рабочий комбинезон, смотрел с плохо скрываемым беспокойством.
— Вот. — Склим протянул ему раскрытый блокнот: — Это тебе.
Сергей прочитал.
— Я бы, — сказал Склим: — Ни за что не стал-бы ругаться с такой женщиной. Оно, конечно, муж и прочее…
Он замолчал, глядя на Сергея.
Опустив руку с блокнотом на колено, Сенчин неподвижно смотрел перед собой с застывшим лицом. Он словно окаменел.
— Что?
— Когда она?…
— Двенадцати часовым уехала.
Сергей опустил голову, сказал:
— Поздно. Уехала к мужу. Все.
Склим подумал и спросил непонимающе:
— То есть как, к мужу? Он ведь…
— Она слышала наш разговор с Фолком. Я — дурак.
— И что?
— Ее муж — предал экипаж. Работает на власти.
И Сергей перевел Склиму содержание записки Ланиной, вырвал лист из блокнота, достал бензиновую зажигалку, зажег листок бумаги и смотрел, как он, разгораясь, чернеет и сворачивается.
— Светик, что ты наделала, — тихо произнес Сергей: — Что ты…
Они закурили.
Почти не разговаривали. А расставшись со Склимом, Сергей поплелся по пыльному тротуару домой.
Ланина написала следующие:
«Дорогой Сережа.
Я не смогу с этим жить, я очень устала, поэтому и лететь мне уже никуда не надо. Ты поймешь меня, я знаю. Тогда на пикнике я пошла за вами и слышала то, что говорил Фолк. Это убьет меня, я всегда любила его! Я хочу посмотреть ему в лицо. Вас не выдам, даже под пытками. Не забывай обо мне, помни меня и прощай. Я всегда любила тебя, как родного брата, прости. Твоя Пушок.»