Ольга и ее любовь, продленка.
Я встала ночью из-за горевшего света в туалете, думала, забыли выключить, а он бил в глаза и мешал спать. Там обнаружилась сидящая в углу Ольга, которая старательно пилила себе вены на правой руке, левая уже была в крови. Увидев меня, она прошипела:
-Не подходи! Оставь меня!
-Дура! Что ты творишь?- я нажала на кнопку вызова продольного и стала стучать в тормоза.
-Что у вас там?- спросила проснувшаяся Дашка.
-Да эта дурында тут суицидничает,- ответила я, наблюдая за Ольгой, у которой толком не получалось порезать себя тупыми лезвиями, просто резала себе пальцы, царапала запястья, злилась и кривилась от боли, но продолжала пилить. К себе не подпускала.
К нам подошел заспанный продольный. Узнав в чем дело, вызвал конвой и визжащую Ольгу забрали в медпункт.
Мы с Дашкой до утра сидели и не могли больше уснуть.
-Как думаешь, у нее совсем с головой плохо?- спросила Даша.
-Не знаю. Но то, что это она зря, знаю точно. Сейчас будут к психологу таскать, а потом может вообще в психушку отвезут. Ну вот какого хрена она так сделала? Ведь и разговаривали и просили вести себя по-человечески, а толку? Или она думает нам с тобой легко?
-Дура она, совсем уже мозги высохли. У нее ж вроде сто пятьдесят восьмая, сперла там у кого-то телефон что ли. Ну дадут там ей полтора-два года, отсидит и выйдет. А вот у меня тяжелее будет, за мою "народную" десятка светит, не меньше. И у тебя непонятки какие-то. Да тебя может отпустят еще.
Прим.автора. В СИЗО статью 228 называли "народной", потому что сидело по ней почти 90% народу, что было в СИЗО.
-Даш, а как ты вообще попала в этот омут наркоманский? Вроде нормальная девчонка.
Даша усмехнулась.
-Деньги, Лика, большие деньги платили. Я за пару недель получала больше чем вы за год. Склад у меня был. Я закладки крупные делала раз в неделю. И за это мне платили. Я не пробовала ни разу эту гадость, я себя люблю. Почти полтора года этим занималась, и все было хорошо. А потом уже в ГНК мне сказали, что искали меня очень тщательно, но безрезультатно. Я ж не дура, общалась с рабодателями только в определенной программе, деньги тоже хитро выводила, нельзя было отследить. Уже бросать хотела, потому что страшно стало. Но не успела вот. Близкий друг сдал. И теперь я здесь. А он дома, хотя покупал у меня наркоту для перепродажи. Его оставили, а мне срок. Вот так.
-Да уж, гад твой друг. Он думает, долго на свободе проходит? Как всех сдаст, его тоже сюда определят.
Так мы и просидели до подъема. Утром привели притихшую Ольгу с перебинтованными руками.
Мы молчали, молчала она. В обед не выдержала.
-Даш, Лика! Ну простите меня, я не знаю, что на меня нашло, зачем я это сделала. Я дура, признаю, простите.
Мы думали, что все теперь будет спокойно. Так и было какое-то время. Нам даже притащили холодильник, который тарахтел как старый трактор, но работал. Не зря мы исписали кучу бумаги, отправляя заявления о просьбе выделить нам холодильник и телевизор. Долго любовались на наше приобретение. Класть туда было почти нечего, передачки уже все съедены. Дочь прислала еще письмо и обещала вскоре сделать еще передачку и писала, что положила деньги на мой счет, чтобы я купила, что нужно здесь. Даше разрешили звонки. Она купила здесь телефонную карту и по заявлению (куда ж без него!) ходила звонить матери. После обеда ее выводили в обезьянник на звонок. Обезьянником мы называли огороженный решетками закуток на продоле. Там висел телефонный аппарат. В него вставляли карту и звонили те, кому были разрешены звонки. Даше тоже мать обещала прислать передачку. Так что холодильник все таки был нужен.
Только мне не было ответа от следователя. Я писала каждую неделю заявления. Просила разрешения на звонки дочери, просила начать следствие по делу, но в ответ была тишина. Сколько мне ждать хоть каких-нибудь известий по делу было неизвестно и узнать не у кого. На мои заявления ответа не было никакого - ни положительного, ни отрицательного.
Как-то после отбоя открылась кормушка и продольная объявила:
-Щербак, Новикова! Завтра судовые.