Ольга как-то с ней ночью чуть не подралась. Как всегда писала малец своему ненаглядному, и неожиданно увидела, что Анька сидит рядом и с интересом читает, что пишет Ольга. Даже не заметила, как она подобралась так незаметно. Пока утром Анька сидела в туалете, Ольга нам все рассказала. Ну что поделаешь, ей же надо доносить, вот она и ищет информацию.
И началось наше совместное житье. Анька пыталась нас раскрутить на откровенность, а мы посылали ее далеко и надолго. Она пыталась сама что-то рассказывать о своих друзьях-наркоманах и о своих похождениях, но ее быстро затыкали. Никто не садился с ней за стол есть. Если раньше мы ели за одним столом, сейчас каждый ел у себя на шконке. Убрали все свои продукты с виду, потому что слышали также, что она подворовывает еду. Ей всегда хотелось есть. Я вспомнила Оксану.
В камере была напряженная и угнетающая обстановка. Ольга к Аньке была настроена враждебно, Даша просто игнорировала ее. Ну, а меня она просто раздражала и ужасно бесила. Как-то мы даже попросили опершу переселить от нас эту Аню. Но нам сказали, что мест нет, могут вместо нее нам подселить Наташу Волкову. Мы отказались. Волкова была неуравновешенной малолеткой. Ей было всего девятнадцать, но шороху она в СИЗО успела навести. Часто бегала по продолу от конвоя. Далеко не убежишь тут конечно, но это ее развлекало, а конвой нервировало. В одной камере начала делать подкоп и разбирать стену под окном. Ковыряла там заостренной ложкой, которую сточила об решетку, и даже вытащила пару кирпичей. Постоянно с кем-то ругалась и дралась. Нам такое чудо в хате было без надобности, поэтому пришлось терпеть.
А потом случился, как мы потом это назвали, "Великий шмон". Наступило время утренней проверки. Нас попросили вынести свои матрасы на продол и сложить их на расстеленные на полу простыни. Взять все свои вещи, кроме продуктов, и выйти с ними из камеры. Нас с нашими сумками отвели в обезьянник. Там стоял стол и два сотрудника УФСИНа. Они по очереди потрошили наши сумки, осматривали одежду, и все, что находили в сумке. Потом обыскали нас. У Ольги изъяли и выкинули мальцы от ее ухажера. Зачем она их сохранила, не знаю. Больше ничего ни у кого не нашли. В камере обыскали все углы, перетряхнули все пакетики с кашами и сахаром, простучали все стены. Наши матрасы ощупали, но кроме наполнителя ничего не нашли. Ольга боялась за свою контрольку, которую спрятала в матрасе. Но как ни странно, она была на месте.
Когда шмон прошел у нас, и покатился дальше, мы навели порядок в камере и стали гадать, что такого случилось, почему устроили этот обыск. Вечером пришел ответ. Знакомый Даши написал, что у кого-то нашли телефон и пошли после этого проверки. Вчера проверяли мужские хаты, а сегодня наш этаж, женский. У кого-то нашли бражку, у кого-то бритвенные станки. После нескольких попыток суицида с помощью этих станков, их запретили держать в камерах и выдавали только когда шли в душ. У каждой камеры было свое индивидуальное ведерко, где хранились подписанные станки.
Даша решила пошутить и проверить Аньку.
-Да пусть ищут, мой телефон не найдут, он у меня надежно спрятан.
У Аньки загорелись глаза:
-А у тебя телефон есть?
-Тебе какая разница, есть или нет. Это мое личное дело.
На следующее утро нас опять вывели с матрасами и сумками. После обыска я сказала:
-Даш, не надо так больше. Ну каждый день теперь с сумками бегать будем? Все перевернули, опять складывать все по местам.
Анька все больше всех раздражала.
Военный четверг, Ольга уезжает, бессонница и тоска.
У меня началась бессонница. Не могу спать, все мешает и все бесит. Нервозность повышена, сколько я уже здесь? Сегодня пять месяцев. Пять долгих унылых месяцев, как пять веков. Посмотрела на себя в небольшое зеркало на стене над раковиной. Усталые застывшие глаза, под ними темные круги. Провела рукой по волосам, половина волос седые. Тюрьма никого не красит. Тут стареешь даже не телом, а душой.
Начальство СИЗО вдруг решило, что один день в неделю все будут жить по жестким тюремным правилам и никаких поблажек никому. И теперь каждый четверг в шесть утра подъем. Если раньше нам позволялось поваляться до завтрака. То в этот день было нельзя. Ходили и проверяли, встали ли, заправлены ли шконки, и чтобы никто не лежал на ней. Не положено. И в течении дня тоже нельзя, только после отбоя. Приходилось целый день сидеть или ходить. Если застанут в лежачем положении, сразу крик: