Но если так, то для понимания состояния общества в странах Новой Европы не надо очень уж далеко углубляться в их прошлое, в вековые национальные традиции проживающих в них народов. Неразвитость потребности в горизонтальной консолидации – оборотная сторона прежней предписанной установки на консолидацию вертикальную и соблюдение соответствующих ей политических ритуалов. Освободившись от этой навязанной установки, диктовавшей принижение частного интереса и возвышение интереса «общественного», люди освободили свое сознание и от всего, что их и их семей непосредственно не касается. Все остальное они делегировали политикам.
В этом отношении каких-то принципиальных отличий между населением стран, вошедших в Большую Европу, и населением современной России не просматривается. У них, как и у нас, гражданское общество находится в начальной стадии формирования. С той, однако, разницей, уже мной упоминавшейся, что у них его формированию никто не мешает, а у нас оно взято под жесткий государственный контроль и свободно развиваться не может. Но в этом «однако» все дело. Оно свидетельствует о том, что за внешне сходными явлениями скрываются разные цивилизационные сущности.
В странах Новой Европы такой, как в России, контроль государства над обществом уже невозможен. Потому что там – другое, чем в России, государство . Во всех этих странах оно, во-первых, правовое, а во-вторых, демократическое. Во всех них в ходе реформ решены две задачи, к которым в России даже не подступались, – я имею в виду отделение собственности от власти и утверждение свободной политической конкуренции как способа формирования самой власти и обеспечения ее сменяемости. Коллеги из этих стран говорили нам, что первая задача и у них решена еще не полностью, что правовые системы и в Новой Европе пока далеки от совершенства. Но их сетования на коррупцию или недостаточную эффективность судов не отменяют того, что государства там правовые, а правовые в том числе и потому, что демократические, т. е. исключающие захват этих государств («state capture») в монопольную собственность какими-то экономическими или политическими группами.
Ни в одной из стран Новой Европы нет узаконенной концентрации всей полноты власти в руках президента, независимо от того, кем он избирается – парламентом или населением.
Ни в одной из них нет ничего похожего на передачу власти назначенному «преемнику».
Ни в одной из них президент не может позволить себе быть внепартийным и надпартийным, а премьер-министр – возглавлять партию, оставаясь беспартийным.
Ни в одной из них формирование правительства не может быть независимым от результатов парламентских выборов, т. е. от голосов избирателей.
Ни в одной из них создание новых партий не инициируется государством и им не контролируется.
Ни в одной из них оппозиции не перекрыт доступ к власти, по причине чего оппозиция в них неоднократно становилась властью, которая, под влиянием меняющихся общественных настроений, на следующих выборах могла быть снова отодвинута в оппозицию.
Ни в одной из них не обсуждается вопрос о том, правильно или неправильно подсчитываются голоса избирателей из-за неактуальности самого вопроса.
И еще много чего нет в этих странах, что есть в современной России и к чему большинство россиян успело уже привыкнуть, как к политической норме. Да, сильное гражданское общество там пока тоже не сложилось, что никем из наших собеседников не отрицалось, как не отрицалось и то, что такое положение вещей свидетельствует о стадиальном отставании от развитых западных демократий. Но демократические политические системы во всех странах Новой Европы уже утвердились. А это, в свою очередь, означает, что слабость гражданского общества не стала в них препятствием для формирования гражданских политических наций .
Если различные слои населения, руководствуясь своими интересами и настроениями, определяют состав власти посредством прямого волеизъявления на свободных выборах; если политические элиты, выражающие эти разные интересы и настроения, способны договариваться об общих для всех правилах игры, предполагающих в том числе и сменяемость власти; если для обеспечения общественной и государственной целостности элитам и населению не нужен властный монополист, то гражданская политическая нация в первом приближении в стране состоялась. И ее нет, если без такого монополиста обойтись не получается. Само его наличие и готовность мириться с его существованием свидетельствуют о слабой укорененности в обществе культуры диалога, компромисса и договора. О том, что оно не вышло еще из средневекового традиционалистского состояния. Или, говоря иначе, о том, что культура подданства в нем доминирует над культурой гражданства.