Властная монополия, обретаемая благодаря силовой победе над внутренними политическими противниками, всегда нуждается потом для консолидации вокруг себя населения во враге внешнем. Ее бессилие в обеспечении условий для создания эффективной конкурентной экономики и роста благосостояния требует компенсации. Естественно, что на роль врагов могут быть назначены лишь страны, где властная монополия давно уже в прошлом, а также те, которые от такой монополии только что отошли. Понятно, что в бывшей военной империи, каковой на протяжении нескольких столетий была Россия, врагами провозглашаются прежде всего страны, в эту империю недавно входившие, а после выхода из нее учредившие свои государства на демократических принципах. Но такая политическая технология в конечном счете, обречена на неудачу.
Да, многие люди пока к державно-имперской риторике восприимчивы, а к отсутствию демократии или, точнее, ее имитациям равнодушны. Сказывается инерция милитаристского сознания, культивировавшегося в стране на протяжении веков, а в советскую эпоху особенно. Сказывается и то, что населению удалось внушить: демократия в ее «несуверенном» воплощении – это непременно господство «олигархов» при нищете всех остальных, дефиците государственного порядка и унизительном низкопоклонстве перед Западом, отказе от державного влияния на мировые дела. Но рано или поздно люди начнут понимать: предлагаемая им идея возрождения державного могущества, как и сопутствующие ей образы старых и новых врагов, призваны служить ценностной компенсацией за ущемление их жизненных интересов ради его легитимации.
Я говорю «начнут понимать», потому что такого ущемления россияне не хотят. Ни одна добросовестная социологическая служба за все постсоветские годы не смогла обнаружить массовых предпочтений, отдаваемых укреплению военной мощи страны в ущерб благосостоянию. Все обстоит с точностью до наоборот. Большинство наших соотечественников хочет видеть Россию великой державой, но лишь относительно незначительное меньшинство отождествляет такое величие с наличием ядерного оружия, большой территорией и богатыми природными ресурсами. Подавляющее же большинство главными критериями величия считает высокоразвитую экономику и высокий жизненный уровень населения. И если люди отзывчивы к обличительной риторике, направленной в адрес «враждебных» демократических государств, если готовы даже поверить, что с демократией и правами человека там проблем еще больше, чем в России, то лишь потому, что не научились распознавать сублимирующую, замещающую направленность этой риторики. Не поняли, что их патриотические чувства используются против них самих.
Однако рано или поздно они осознают, что ценности, оторванные от их интересов и им противостоящие, никакого патриотического содержания в себе не заключают.
Что объяснять наши внутренние неурядицы враждебными происками американцев, поляков, эстонцев или грузин с украинцами по меньшей мере унизительно.
Что примиряться с этими неурядицами, утешаясь тем, что в других странах дело обстоит не лучше, а то и хуже, и ничего не желая знать об их достижениях и преимуществах, унизительно тем более.
Что у человека, ищущего виновника своих бед во дворе или в доме преуспевшего соседа и испытывающего глубокое удовлетворение, когда и у соседа что-то не ладится, никаких собственных ценностей нет вообще, а есть лишь психологические компенсаторы их отсутствия.
Что переносить эти компенсаторы отсталости и необустроенности, уходящие корнями в нашу многовековую практику уравнивания в бедности, с отношения к богатому соседу на отношение к более успешным государствам – значит соглашаться на признание бедности самобытной нормой, именуемой нередко особой духовностью, и, соответственно, на ее увековечивание.
А осознав все это, люди начнут, быть может, размышлять о том, почему им такие компенсаторы постоянно предлагают и кому они больше всего полезны. Что, в свою очередь, наведет их на мысль об устройстве государства в своей собственной стране и его взаимоотношениях с обществом. Раз уж они пришли к выводу, что величие страны определяется прежде всего мерой их благосостояния, а не ракетами, энергоресурсами и бескрайностью просторов, то они услышат и тех, кто эту мысль пытается до них донести.
Рано или поздно люди не смогут не задуматься о том, что такое демократия, как она соотносится с политической практикой 1990-х годов и годов 2000-х, а также о том, кому выгодно и кому невыгодно ее отсутствие. И, возможно, опыт других посткоммунистических стран им в этом поможет. Поможет осознать, что конкуренция политиков в борьбе за голоса избирателей выгоднее последним, чем ее профанация. Что по тем критериям величия, которыми руководствуются россияне, большинство стран Новой Европы, где политическая конкуренция стала реальностью, Россию уже опередили. Равно как и то, что наличие либо отсутствие такой конкуренции зависит в первую очередь от ценностей элит, их готовности отказаться от архаики властной монополии.