Ее инерция какое-то время давала о себе знать не только в России, о чем и напомнили нам зарубежные коллеги. Она проявилась в авторитарных амбициях и бывшего коммунистического функционера Иона Илиеску, ставшего первым свободно выбранным президентом Румынии, и словацкого лидера Владимира Мечьяра, пришедшего к власти под лозунгами антикоммунизма. Она проявилась и в триумфальной победе на парламентских выборах 2001 года в Болгарии партии царя Симеона II, вернувшегося из эмиграции. Однако политические элиты этих стран реставрации политической монополии не допустили. Илиеску и Мечьяр, утратившие поддержку значительной части своих избирателей, вынуждены были уступить власть оппозиционным лидерам; пытаться сохранять ее методами «управляемой» или «суверенной» демократии им не могло прийти даже в голову. Не стал выборным монархом и царь Симеон: болгарская элита заставила его возглавить правительство, приняв на себя политическую ответственность, а на следующих выборах он и его партия власти лишились.
Разумеется, во всех этих случаях имели место и апелляции к национальным ценностям и традициям. А в Румынии не обошлось и без запугивания избирателей образом западного врага, мечтающего «разграбить страну», причем такая риторика находила отклик в массовом сознании. Однако политический класс в каждой из этих стран не хотел ни реинкарнации авторитаризма, ни возвращения к антизападничеству. Он хотел европеизироваться, что и сыграло решающую роль в преодолении рудиментарных проявлений властного монополизма. Обнаружилось также, что отсутствие у населения опыта жизни при демократии само по себе вовсе не свидетельствует о том, что оно до нее «не доросло». Обнаружилось, что демократические правила игры и сменяемость власти оно воспринимает как должное, когда от притязаний на монополию отказываются политики. В этом и есть, быть может, главный урок Новой Европы для России.
О принципиальном отличии ценностей «новоевропейских» элит от ценностей элиты российской можно судить и по отношению к внутриэлитным конфликтам, не находившим решения посредством компромиссов. В уже упоминавшейся Словакии в 1998 году депутаты парламента оказались не в состоянии выполнить свою конституционную обязанность и выбрать президента страны. Стало ясно, что при существовавшем тогда раскладе политических сил ни одному из кандидатов необходимые три пятых голосов получить не удастся. Но политическое противоборство не стало в Словакии войной на уничтожение. Разные фракции политического класса, не сумев договориться, согласились сделать арбитром в своем споре население, т. е. доверить избрание президента именно ему. И такое использование народного арбитража для разрешения внутриэлитных конфликтов стало в Новой Европе нормой, о чем можно судить и по нередким там референдумам, в России уже забытым.
Все это и составляет отличие демократии от использования ее процедур в борьбе за властную монополию или за ее удержание. Отличие политической нации граждан от общности подданных. Последним, разумеется, и в России ни один политический лидер не осмелится сказать, что они всего лишь подданные, а не граждане и что до демократии еще «не доросли». Это было бы признанием в цивилизационном отставании при перенесении его причин с правителей на население. Но население вряд ли станет поддерживать политиков, открыто обвиняющих его в отсталости. Поэтому российская властная элита ничего такого и не говорит. Они убеждает народ в том, что правит так, как правит, руководствуясь патриотическим представлением об его самобытном величии и заботой о сбережении его ценностей и традиций. И пока убеждает небезуспешно.
Однако уже сейчас видно, что отдельные ее представители, в том числе и из самых высокопоставленных, начинают осознавать бесперспективность сложившейся в стране государственной системы в современных условиях. Намечаются и меры по ее осовремениванию, а именно – по ее приближению к стандартам государственности правовой. Но сделать это предполагается без допущения свободной политической конкуренции. Или, что то же самое, при сохранении политической монополии. Или, что опять-таки то же самое, при сохранении нашей демократии в ее имитационном «суверенном» состоянии.