Байерс, стоявший спиной к ограждению моста, перелетел через него и кубарем скатился вниз.
Снизу донёсся откровенный мат и отчаянное:
— Мой нож! Мой старик меня убьёт!
И что-то в этих словах было такое, очень знакомое Джейн. Какое-то тупое безнадежное отчаяние. Не преувеличение, не «мне попадет дома, отец будет ругаться». А именно то, что прозвучало.
Генри Байерс действительно верил в эти слова.
Приятели Генри кинулись искать потерянный нож, а Бен уцепился за руку Беверли прежде, чем Зальцман, этот долбанутый на всю голову немецкий выродок пришел в себя.
Вся угрожающая компания разлетелась как карточный домик, и это даже ошеломило Джейн. Только что она смотрела в глаза Байерсу, смотрела без единой мысли, даже не понимая, чем ей всё это грозит, и вдруг как в глупой кинокомедии её противник улетел вниз, а его приятели разбежались. И этот крик, после которого она, сама не ожидая, вдруг посочувствовала придурку Байерсу. «Ну убьет и пусть, одним бандитом на свете будет меньше!» — думая так, она уже тащила Бена за руку в сторону, к домам.
Они бежали что было сил, и на удивление ее приятель не отставал, ей даже не приходилось его тянуть.
— Стой! — они отбежали уже далеко, и Джейн решилась обернуться.
Генри шарил руками в осенних листьях под мостом, его, кажется, и правда безумно волновала пропажа ножа. А Стефан поднялся и рванул в погоню. От него исходило ощущение опасности. Если Генри был похож на нормального человека, просто очень агрессивного, то Стефан был абсолютно без тормозов. Даже удивительно, что он учился в обычной школе.
"Дура, зачем остановилась?" Парень отстал, но не намного, их разделяло метров пятьдесят. И, наверное, тут Джейн сделала ошибку. Вместо того, чтобы отбиваться вдвоем, она почему-то по пришедшей на ум мудрости про двух зайцев, за которыми если гоняешься, то ни одного не ловишь, оттолкнула Бена и с криком: «Беги-и-и!!!» кинулась в прямо противоположную сторону. Она мчалась не оглядываясь, надеясь только, что мальчишка послушался и успел юркнуть в подворотню. Почему она так сделала? Наверное, исчерпался ресурс храбрости.
Зальцман плюнул на Бена и рванулся за посмевшей дать отпор девкой.
— Эй, рыжая, я тебе космы подпалю, чтоб прическа аккуратнее смотрелась, — заорал он, не сбавляя темпа.
Джей не обернулась, она летела во весь дух, прижимая к груди рюкзак. Хорошо, что с утра обулась в кроссовки, а не в туфли… Какие-то коттеджи были уже совсем рядом, там были заборы, и можно перелезть, и тогда… Она свернула на газон, перепрыгнула через заросшую осокой канаву и кинулась к низкому, выкрашенному синей краской заборчику. Крик она услышала, но он только придал ей скорости.
Джейн смогла отдышаться лишь тогда, когда она, миновав с десяток скверов и улиц, укрылась в закутке, заставленном мусорными баками, из которых несло гниющими овощами и протухшим мясом, а Стефан промчался мимо. Он напоминал гончую, взявшую след. Вот только след был не тот. Перед глазами девчонки прыгали разноцветные искры, а в горле пересохло, словно она не сбегала от банды придурков с садистскими наклонностями, а пару недель блуждала в пустыне под палящим солнцем. Дженни прекрасно понимала, что добром для неё это не кончится. Пинок по не в меру раскатившимся яйцам Зальцмана, скорее всего, позабавил шайку, а вот оскорбление чести вожака они ей просто так не забудут. И остальным ее приятелям тоже.
Она подхватила рюкзак и побрела домой, поминутно оглядываясь и прислушиваясь. Что, если Байерс подкараулит её в подворотне, где вечно мяукали в поисках еды голодные блохастые кошки? Или встретит на грязной лестнице, там, где на стене облупилась краска, и на обнажившейся белой штукатурке написано её имя по соседству с грязным ругательством? Она сказала ему, что ей не страшно… Верно, ей было не страшно. Ей было ужасно страшно, страшно до чёртиков, до тошноты, до блевотины, и это был не тот мерзкий отупляющий страх, что охватывал её в полутемной комнате, где изо всех углов к ней ползло шелестящее «ты всё ещё моя маленькая девочка?», а томительный леденящий ужас. Ожидание неминуемой расправы. Так, наверное, чувствуют себя приговоренные к смерти, ожидая казни в своих тесных камерах с крошечным окошком над парашей.
И всё же Джейн была горда собой, словно им с Беном удалось не удрать от Байерса и его дружков, а как минимум выиграть сражение под Верденом. Она никогда не была ни сильной, ни храброй, ни даже честной — слишком большая роскошь, когда твой внутренний мир напоминает заплеванную пепельницу в том баре, куда обычно ходила мать, но сегодня ей впервые удалось перебороть свою трусость. Или, скорее, не обратить на нее внимание. Бен — первый, кто за долгое время просто заговорил с ней. Так, как разговаривают нормальные люди. В дыре, где ей не повезло родиться, не принято было просто говорить то, что думаешь. Здесь повторяли раз и навсегда выученные слова в разных вариациях, настороженно глядя на собеседника и тайком его презирая. Или обливали друг друга помоями в прямом и переносном смысле. Джейн зябко поёжилась при мысли о «девочках», каждая из которых была раз в тридцать гаже, чем вся компания Байерса, вместе взятая. А Бен смотрел на неё, как на обычного человека, и говорил с ней так, будто её не облепляла со всех сторон незримая грязь. И Джейн не могла позволить кому-то отнять то, что ей удалось заполучить. Ни Генри и его прихвостням, ни Ему.