Здесь, в стенах психиатрической больницы он тоже их чувствовал. Других, без прозрачных глаз и с телами совсем другой формы, но их было больше, и они были везде. Гораздо злее, гораздо прожорливей, и нападали не под покровом ночи, а когда придётся. Хоть утром, хоть днем — все зависело от злобности твари.
За время, что он провел в психиатрической больнице, к Эсхекиалю еще ни разу никто не заявлялся. Они приходили к другим. Тем, кто был гораздо слабее него. Мальчикам-однодневкам, поступившим с утра пораньше и сгоравшим уже к полуночи. Эсхекиаль держался долго, он уже и сам не помнил, сколько, и на него нападать боялись.
Каждый день мимо его камеры проносили бездыханное тело и молитвы уже ничем не помогали. И каждый раз Эсхекиаль гадал, что же все-таки убило его товарищей по несчастью. Может быть, тени, потопившие в безумном хороводе их воспаленный разум? Или смертельная лихорадка, которая сожжет кого угодно, не оставив даже костей?
— Я думал ты умница, а ты, оказывается, идиот, — проскрипел смехом мужчина. Он все еще бился затылком о стену. — Ладно, не бери в голову. Это я так… от жизненной несправедливости. Вчера ко мне забралась какая-то гадюка, ее, естественно, кроме меня никто не увидел. Думаешь, я струхнул? Парень с соседней камеры дал шептуна, когда к нему заявилась шипастая тварь с длинным хвостом. А я нет. Не испугался. Слышишь? Конечно слышишь, что еще тебе остается? Теперь твое проклятье — слышать то, чего не хочется. Так вот, прихлопнул я пяткой эту дрянь, прямо так — пнул ее под потолок, а потом затоптал. А она возьми да проявись. Запачкала тут все стены. Так медбратья подумали, что я обмарался. Хех… недоумки. Всадили мне двойную порцию какой-то дряни и заставили убирать. А я и вправду бы наложил посреди беленьких стеночек, подправил, так сказать, им унылую палитру, если бы было чем… — Незнакомец ненадолго затих, а потом задумчиво продолжил: — Слушай… я же ведь не против бросить пить и заняться чем-нибудь полезным. Цветочки выращивать мне уже поздно, но оторвать парочку бошек этим безмозглым тварям я могу. Хотя бы за то, что в уши пытаются заползти, когда сплю. Неделю глаз не сомкнул. Не из-за них, правда… но я оторву, только попроси. Но, видно, не судьба мне остепениться.
«Почему?» — у Эсхекиаля не было сил думать длинными фразами.
— Сказал же, помру сегодня, или оглох? — сосед шумно втянул носом воздух. — Может, оно и к лучшему. Не мое это. Ты лучше подходишь на эту роль, хоть и дурак. А я кто? Отсидел два раза и не стыдно ничуть. Не спрашивай, за что. Хотя… чего скрывать? За то, что корову украл. Да-да, два раза одну и ту же. — Мужчина закашлялся, пытаясь засмеяться, и задышал тяжело. — Черт побери, как же больно… — пауза. — К чему это я… не выйдет из меня никакой дисциплины. Только помирать не хочется.
Отчего-то Эсхекиаль знал — не врет. Снедаемый жаром, ясновидением и чтением чужих мыслей, незнакомец не имел иного выхода, как говорить правду. В подобном состоянии ложь только тяготила, а правда — гора, которую хотелось сбросить с плеч.
За стеной что-то зашуршало, так оглушительно, что Эсхекиаль схватился за голову: как бы и у него не лопнули перепонки. Еще несколько громких вздохов, еще парочка упавших тарелок с пресной кашей где-то в глубине больничного коридора, и у него тоже хлынет кровь из ушей. Всего лишь легкое, едва уловимое движение незнакомца, сменившего позу, и Эсхекиаль зажмурился от оглушительного грохота воздуха, рассекаемого его горячим телом. Новый знакомый встал на колени, прислонившись окровавленным ухом к белой ткани стен. Та сразу впитала его высохшую кровь, успевшую раствориться в поту.
Перед глазами Эсхекиаля тут же возникла картина мокрых волос, сально полоскавших воздух, длинных, почти до лопаток. Потрескавшиеся губы, дрожащие, словно пытались осилить улыбку, только выходил один оскал. Горячие дыхание, обжигающее даже через стену. И глаза. Да, глаза — большие, темно-карие и испуганные, заплывшие кровью лопнувших капилляров. Точно так же, как у самого Эсхекиаля.