— С-скверно…
Невероятным усилием Амад сдержал все остальные слова, готовые вырваться наружу.
Играй, играй, обмани их! Надо остаться на свободе, надо вызволять Сарисса!
— Скверны, да. — согласился младший. — Но скорее всего, колдун тут ни при чём. По милости Всевышнего произошло самоисцеление вышеупомянутого… — он глянул в бумаги, — Жунгара ибн Мархуда. Ибо таково благоволение Единого к нашему великому и прославленному городу — истинному раю на земле.
Помолчали.
Гриф удовлетворённо созерцал картину райского места, в котором он имеет счастье быть Вторым Дознавателем Отдела общественно опасных преступлений.
Младший мечтательно грезил о непременном после этого дела повышении: третий писарь дознания — звучит неплохо, но второй — гордо!
— А как узнали о таком… преступлении, эфенди?
— Мархуд-абу Жунгар сообщил об этом богопротивном деянии. Оспа опасна, но колдовство ещё опаснее.
— Мархуд?
Амад посмотрел на толстяка. Тот посерел до синевы и затрясся ещё сильней.
— Если бы я не сказал об оспе, меня бы сожгли вместе с домом! Я не виноват! Он сам пришёл! Сам! Я, говорит, могу помочь, могу изгнать болезнь. А кто он такой? Разрешения нету, бляхи нету! Пока я бегал в стражницу, пока вызывал этих добрых людей, он — подлец — вылечил моего Жунгара! Без моего ведома! Я ничего не знал! Он просто бродяга, а я уважаемый гражданин. Налоги. Меня все знают! Я не виноват!
— Раз ты не нанимал колдуна, не просил колдуна, то не виноват, заплатишь штраф за ложный вызов, и живи спокойно.
— Как — за ложный? — подскочил толстяк.
— Так оспы же не было, — безразлично пожал плечами молодой.
Толстяк воззрился на него.
Амад в это время изо всех сил пытался удержаться. Нельзя. Надо молчать. Узнать, где Сарисс. Сейчас важно только это.
— Так что ты знаешь о колдуне?
— Мы пришли одним караваном из Ярана.
Он никак не мог сообразить, что говорить, а что нет. Беспокойство съедало мысли; планы, какими бы хитрыми они ни были, путались в его голове. Сарисс!..
Он стиснул зубы. Надо сосредоточиться. Младший опять что-то говорит. Но, кажется, не ему.
— …не присутствовал?
Толстяк замотал головой изо всех сил — капли пота полетели в разные стороны.
— Нет. Его не было. Никого не было. Все разбежались. Только колдун и моя жена. И Жунгар.
Пошушукались и решили не вписывать Амада в протокол, как непричастного. Зачем? И так всё ясно.
— А к-куда его? — еле выговорил Амад.
— Колдуна-то? Как положено, в зиндан. Ты не беспокойся, тёмный человек, — предчувствуя скорое окончание нудной работы, разговорился младший. — Скорее всего, никакой оспы не было, а колдун — просто мошенник. Как его брали — смех: сидит, глаза закрыл, чуть не обмер со страху. Будь я колдун, я бы… Уж я бы… Ух! — Плоское лицо разгорелось отсветом могущества, но, вспомнив про близкое начальство, писарь осёкся и продолжил уже сухо: — Так что ты не бойся. У нас специалисты имеются. Никому больше твой колдун навредить не сможет.
На негнущихся ногах вышел Амад со двора.
----------------------------------------------------
Примечание:
* Эфенди — (уважительное) человек, знающий грамоту, грамотей
Глава 30. Надежда
Ничего не знали дознаватели.
Оспа была.
Даритель благовоний посетил Белый Город.
На каждом углу курились жаровни с травами. Повсюду ходили разносчики дыма с ручными жаровенками на длинных ручках, из их узорных дырочек при каждом взмахе валил пахучий дым. Прохожие подставлялись под эти сизые струи и совали разносчикам медяки, те бормотали то ли благодарность, то ли молитву.
Каменные чаши на улицах и перед лавками были завалены полынью, шалфеем, ветками самшита и можжевельника, тлели кипарисовые щепочки, съёживались чёрные ягоды, отдавая терпкий дух. Люди растряхивали над ними одежды, стараясь пропитать спасительным ароматом, что способен отогнать заразу.
Улицы заволокла едкая пелена.
Амад шёл в дыму, в своём чаду, не разбирая дороги. Цепкая у него была память, но сейчас всё провалилось в какую-то яму, в дымную круговерть. Дороги он не видел.
«Как все», — сказал Сарисс тогда. Как все. Он страдает как все, умирает от истощения, от ран, от жажды — как все…
Ужас не давал собраться с мыслями. Куда ни глянь — всё заволакивает едкая пелена, и всё расползается под растерянным взглядом.
Как дошёл, сколько плутал — не помнил. Ему показалось — случайно оказался у знакомой коновязи.
Сил не было. Земля уходила из-под ног.
Он облокотился на столб, опустил голову.
Что делать? Надо же что-то делать… Надо. Соберись, Амад! Но боль и горечь так сильны, ужас так нестерпим, что хочется упасть и умереть.
Нельзя. Нельзя умирать. Надо помогать Сариссу. Надо заткнуть чёрную дыру в душе, куда стремительно утекают силы и воля. А ему надо спасать Сарисса. Поддержать сейчас, хотя бы мысленно: пусть продержится, пока я… Что «я»? Что я могу? Что я могу ему пообещать?
Не мешай, Ветерок, видишь, я думаю. Не сейчас, отстань…
Но Ветерок всё так же настойчиво фыркал ему в ухо, тёрся мягкими губами.
— Насими?..
Ветерок сказал «да» на своём лошадином. Он положил голову на плечо Амада, тихо фыркнул, вздохнул ласково, счастливо.
— Насими! Ветерок мой! Дружок ты мой! — Амад обхватил его морду, потянулся к гриве — погладить. — Ветерок!
На самом деле он думал, что это бред. Что теперь он бедный сумасшедший, который бегает по улицам и видит только то, что хочет, и больше не знает ничего ни о злобе мира, ни о жесткости и предательстве людей. Может, это и хорошо.
Пусть. Да.
Он прижался щекой к тёплой шёлковой шкуре, погладил, вдохнул запах. Хорошо перед смертью вспомнить вот хоть Насими — как будто наяву…
Его схватили, стиснули сильные руки, потащили, отрывая от последнего друга… Амад хотел схватиться за нож, но держали так крепко, что не шевельнёшься.
* * *
Конечно, дадаш вывернулся бы из железной хватки, изловчился бы и ударил или на худой конец убежал бы, но…
— Амад! Это ты?! Амад-джан?
— Казим?..
— Я, да. Здравствуй, брат!
Казим наконец выпустил его из объятий, поставил на место. Что-то сказал.
Казим. Ветерок. Живые.
Он вцепился в столб, чувствуя, что пожалуй слишком… слишком всего. Сейчас он отдохнёт, полежит вот тут. Вот прямо тут и полежит…
Но здоровяк Казим не дал ему упасть, подхватил, втащил во дворик чайхоны, где широкий айван, щедро оплетённый виноградом, и свешивается спелая желтоватая гроздь, и листва играет зелёными тенями. Он слушал голос Казима и — с особым счастьем — тихое ржание взволнованного Ветерка.
И мир потихоньку наладился. Безумие отступило, стало просто пережитым потрясением.
Принесли полный крепкого чаю заварник, меленькие пиалы — чтобы гости пили понемногу и пробыли подольше — это приятные гости. Маленькая пиала — знак уважения. Видно, знали Казима.
На подносе громоздились лепёшки — только из печи. Казим, как и положено, рвал их на куски, не чувствуя свежего жара. На большом лягане подали плов — Амад вспомнил, что за весь день так и не поел. Но сколько сейчас времени — не смог определить, дым встал над городом, как над пожарищем.
Еда не шла.
Надо взять себя в руки. Надо. Надо есть, пить, надо скорее сжиться с этой болью внутри, потому что Сарисс…
Надо.
— Как ты здесь оказался, Казим? Что с караваном стало, не знаешь ли? — спросил Амад.