– Я вижу! – прошептал Рэннё, хоть и веки его были опущены. – Вижу, как души уходят в Бардо.
– Ты постиг новую ступень познания, – чуть улыбнулся Цэрин. – Рана на границе миров затягивается, разделяя живых и мертвых.
– Да, и это вижу! Проход в Бардо сужается. И ракшасы. Цэрин, они возвращаются в мир мертвых. Как же их много – десятки, сотни. А мы, глупцы, наивно верили, что сможем остановить их нашествие…
– К счастью, монахам-воинам больше не придется заниматься подобным. Скоро все ракшасы вернутся в Бардо. Разрыв затянется, и воцарится долгожданное равновесие.
Они опустились на землю в позу для медитации и принялись ждать. Сидели среди потухших каменных пиков, которые когда-то Цэрин сам суеверно принял за клыки дзонг-кэ. Он едва не рассмеялся, вспоминая свой первый испуг и то, как вертелся в пещере, показывая язык во все стороны в знак благих намерений, не понимая тогда, что он сам и есть дзонг-кэ.
– Как скоро? – переспросил спустя время Рэннё, обрывая воспоминания Цэрина. – Процесс будто остановился.
Цэрин и сам это увидел. Веселое настроение тут же испарилось, и он нахмурился. Что-то было не так. Чего-то не хватало.
– Джэу! – позвал он, осознав наконец причину.
– Джэу? – переспросил Рэннё. – Причем здесь она?
– У нее последняя душа. Ее нужно вернуть в Бардо.
Рэннё открыл глаза и с недоверием уставился на Цэрина:
– Убить Джэу? Но это же противоречит всему… И почему именно она должна отправиться в Бардо? Из-за того, что вы с ней… провели вместе тот вечер?
– Это-то здесь причем? – в свою очередь удивился Цэрин.
– Я подумал, что часть твоей силы перешла к ней, и теперь…
– Пф, – вздохнул Цэрин. – Это не так работает. Да и не саму Джэу необходимо отправить в Бардо, а душу, что она носит в кармане. Нужно освободить ее из жемчужины – в которую я когда-то непроизвольно обратил один из каменных пиков – и позволить уйти на перерождение.
Цэрин видел по лицу Рэннё, что тот не совсем его понимает. Но важным в данный момент было другое: Джэу не отзывалась. Более того, Цэрин ее совершенно не ощущал. Как ни силился он дотянуться до нее – тщетно. Откликалась лишь пустота, затянутая тьмой. Словно сама Джэу уже покинула мир живых.
Глава 37. Джэу
В Тхибате говорят: кто не перенес горя и страданий, тот не знает счастья и радости. Впервые услышав эту поговорку в одной из бедных горных деревень, я с презрением отверг ее, приняв за оправдание лени и безразличия, нежелания что-либо поменять в своей судьбе, что характерно для многих тхибатцев. И лишь пройдя через горнило жестоких испытаний, смог осознать глубокую мудрость слов, восхваляющих терпение, надежду на лучшее и истовую веру в то, что после лунного дня придет солнечный.
Тьма больше не была ни рекой, ни стеной. Она шевелилась, вырастая в фигуру. Слишком крупную для человека. Черты лица казались неуловимыми, а может лица и вовсе не было, только глаза, полные огня, отсветы от которого играли бликами на короне из пяти человеческих черепов.
«Махака́ла…»
Бусы из трубчатых костей и шевелящихся змей обвивали его шею и грудь. Ниже выпирал внушительный живот, а все остальное скрывалось под юбкой, будто сделанной из тигриной шкуры. И полосы на ней, словно живые, тоже шевелились.
Клубы тьмы кружили вокруг демона, являя новые образы: то стервятники опускались на его плечи, то волки терлись о юбку и щерили дымчатые пасти. Все они то распадались туманом у ног Махака́лы, то вновь обретали форму преданной свиты.
У Джэу подкосились ноги, и она рухнула на колени. И все что она еще в силах была делать, так это молиться, но от страха не смогла вспомнить и половины священных слов. А тьма все равно наступала, надвигаясь прямо на нее. И не осталось уже более света, кроме огненных глазниц. Запах разложения, что давно был знако́м Джэу, теперь густо забивал ноздри. А мерзкий холод пронзал ее дрожащее тело. И почему-то отстраненно подумалось, что наверняка даже шерстяные ворсинки на ее чубе встали дыбом.
Демон прошел сквозь нее, словно Джэу была ничем. Позади теперь слышалось бурчание живота и довольное причмокивание, будто демон обстоятельно обсасывал сахарную кость. Джэу сковало страхом настолько, что ни сил, ни даже мыслей не было обернуться и посмотреть.