– Не надо. Он выплеснет свою боль и успокоится. Такое бывает с ним, когда…
Она тяжко вздохнула, устремляя взгляд куда-то вдаль, за вершины гор, где занималась заря нового дня.
– Когда в деревне рождается Бездушный? – высказал догадку Цэрин.
– Пхубу стонал весь лунный день, попав в сети дурных сновидений. Даже амулеты были бессильны. Его мучали вновь всколыхнувшиеся воспоминания о собственном дитя. И о жене. И о реке, что унесла их тела…
В старческих глазах Лхамо блеснули слезы, но она подавила их, в очередной раз вздохнув, взяла таз с зерном и направилась кормить кур. Цэрин покачал головой, которая и без того была тяжелой от его собственных демонов. Сегодня они невнятно бормотали и завывали, видимо передразнивая Пхубу.
Гулкий звон гонга прозвучал внезапно, словно раскат грома. Лхамо, не успевшая далеко отойти, выронила таз и громко вскрикнула. Цэрин и сам вздрогнул от неожиданности, а Пхубу вовсе свалился на колени и припал лбом к земле.
Удар, потом еще один, и снова. Обритый налысо монах в оранжевой кашае настойчиво бил колотушкой по железному диску возле их дома. Подобные звуки теперь раздавались и дальше по улице.
– Именем просветленного ламы Бермиага-тулку, да откройте сердца ваши тэнгри, а тела – сынам драконов, – разнесся по деревне призывный клич.
Замелькали яркие пятна монашеских одеяний, захлопали двери домов, деревня загудела. Цэрин недоуменно взглянул на Пхубу, но тот так и остался лежать на земле. Зато Лхамо где стояла, там и принялась раздеваться, обнажая морщинистую кожу шеи, костлявые плечи, пустые старческие груди…
– Кйакпа! – ругнулся Цэрин, отворачиваясь. – Что происходит?
– Именем просветленного ламы Бермиага-тулку, да откройте сердца ваши тэнгри, а тела – сынам драконов! Именем просветленного…
Снова и снова звучали призывы, грохотал гонг. Абсолютно нагая, Лхамо подошла к Цэрину и, не стесняясь, схватилась за пояс его штанов:
– Снимай.
– Не буду, – с мальчишеским упрямством заявил он, уворачиваясь из цепких пальцев Лхамо.
– Живо снимай! – прикрикнула на него старуха и повернулась к Пхубу. – А ты что лежишь?! Сынов дракона разгневать хочешь? Сам же знаешь: быстрее посмотрят, скорее уйдут.
– Именем просветленного ламы Бермиага-тулку, да откройте сердца ваши тэнгри…
В их двор ворвались монахи. Сердце Цэрина пропустило удар, но присмотревшись, он не обнаружил среди них ни одного знакомого лица. Никого из тех, кто поклонялся демону в пещере. В руках пришлые держали жезлы-дордже, орудуя ими словно дубинками, а в заплечных ножнах у каждого покачивался короткий меч.
«Меч? У монахов?!»
Цэрин застыл в немом изумлении, не сводя глаз с холодного оружия. У него в голове не укладывалось, зачем монахам могут понадобиться мечи. Ведь оборвать насильно чью-то жизнь – это все равно, что лишить себя самого возможности перерождения после Бардо! Никто в Тхибате не поднимет руку на другого человека, кроме совсем очерствевших душой преступников. Даже на животных и тех охоты не водится. Так зачем же…
Цэрин не успел завершить свою мысль – монахи грубовато сдернули с него рубаху и указали, не терпя возражений, на штаны. Навершие жезла-дордже ткнулось между лопаток, безмолвно, но, очевидно, предупреждая, так что пришлось выполнять. Внутри тихо закипала ярость. В кармане штанов, завернутая в небольшой лоскут ткани, лежала жемчужина – ее было особенно жаль оставлять посреди двора.
Цэрина, все еще пребывающего в искреннем недоумении, вытолкнули на улицу, он тут же отвел взгляд в сторону, стараясь не смотреть на Лхамо, которая уже стояла там. А следом вывели пошатывающегося Пхубу. Сгорбившись, он еле переставлял ноги, а из одежды на нём остались лишь перевязочные лоскуты, под которыми заживала рана.
Всех жителей деревни согнали на крохотную главную площадь, выстроив в три ровных ряда, не делая различий между мужчинами, женщинами, стариками и детьми. Заметил Цэрин среди обнаженных жителей и Тхори, родившую Бездушного прошлым солнечным днем. Она даже не пыталась прикрыться, словно потеряла себя. Стояла пошатываясь, бездумно уставившись на свои босые ступни, и шагала вперед только когда Ринчен – ее муж – подталкивал в спину. Сам же он нес младенца на сгибе локтя. Ребенок молча и неподвижно лежал в свертке, устремив взгляд в небо. Цэрин не помнил себя до пещер и не ведал, могли ли быть дети и у него, но одно знал твердо – новорожденные должны или спать, или орать, требуя грудь. Сын Ринчена больше походил на куклу, разве что изредка моргал, правда не одновременно обоими глазами, а в каком-то жутковатом беспорядке.